пой мне еще

— Матвей, ты тут? Антон половину утра выходного дня тратит на бессмысленные пробежки по замку. Обходит все доступные башни (с балконами и без), пустующие комнаты и укромные уголки — в поисках вредного летающего существа. На миссии Матвея вытаскивает Женя, у которой на него развился особый нюх, на парах он появляется (по словам Саши), но дежурства по кухне, например, стабильно игнорирует. Антон его не видит четвёртый день, и — скучает? Как будто не хватает язвительных комментариев по поводу и без, вздорного характера, глаз этих льдисто-голубых и губ нервно искусанных, на которых места живого обычно не найти. Из-за этого Матвей всегда больше царапает, чем целует. Объятий не хватает особенно. Тех, на которые это недоразумение долго подгружается, зато потом горит похлеще огненной магии. Антон спотыкается на ровном месте и решает взять передышку, останавливается в полутемном коридоре — одна несчастная лампочка со своей работой едва справляется. Прижимается спиной к холодному камню и не может не думать, что когда Матвей обнимает, он иногда рвется вперед, всем телом подается и тут же назад отступает нерешительно — словно боится, что оттолкнут его, и старается не создавать ситуацию, в которой вообще смогут оттолкнуть. Антон пришел к пониманию этого постепенно, в первый раз счел выкрутасами очередными, желанием поиграть на струнах не самой устойчивой нервной системы. Они сидели вечером на балконе, лениво воевали за сухарики, перемывали косточки преподавателям. В какой-то момент Матвей ближе придвинулся, сминая задницей пустую пачку, и опустил голову на чужое плечо. Антон развернулся, раскинул руки в порыве — Матвей мгновенно отскочил с ошалелым взглядом, руки спрятал в карманы толстовки. На каждое движение Антона только дальше отходил, в стену вжимался, ужом выворачивался из рук. Когда подобное случилось второй раз, Антон фыркнул: "Ты уж определись, Корецкий" — и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Вернулся, конечно, через минуту за компанию со скребущими на душе кошками, да вот только Матвея уже не было, а оконные створки ходуном ходили на ветру. Антон неделю его не видел — и столько же себя корил за отсутствие чуткости. А что ходил до этого весь день раздраженный (глупое ранение из-за разборок с последней книгой) — слабое оправдание, совсем не оправдание, сам понимал. Сейчас вот тоже — протискивается в узкий проход, расплачивается беспокойством за то, что задел Матвея. Ляпнул неосторожную фразу, пошутил про бесполезность — да ведь сто раз так делал и все хорошо было! Он преодолевает последний витой лестничный пролёт, дергает вниз задравшуюся футболку — ткань натягивается, из пальцев выскальзывает. Налетевший ветер распахивает дверь и бьёт свежестью в лицо. — Матвей? — зовет он на пробу. Голос рассеивается, распадается на открытом пространстве. Но он уже видит одинокую фигуру на самом краю балюстрады и вздыхает облегченно. Пресловутые кошки сворачиваются клубком и оставляют в покое — до следующего эмоционального раздрая. Антон широкими шагами преодолевает разделяющее их расстояние и облокачивается на ограждение в полуметре от Матвея. — Хэй, давно тебя не видел. — Неплохо жилось, да? — хрипит тот и жмурится от пробежавшего по нему луча солнца. Глаза — две узкие щелочки, волосы раскиданы беспорядочными прядями, потягивается сидит. Недавно проснулся. От слов Матвея тянет пустотой. Антон ненавидит это. Оставляя вопрос без ответа, он встает позади Матвея так, чтобы лбом коснуться его спины. Тот дергается, острые лопатки перекатываются под кожей, готовые выпустить крылья — прозрачно-лазурные, трепещущие. — Не убегай, ладно? Дай мне минуту, — шепчет Антон в бесконечно мятую, немного пыльную толстовку. Матвей уступает и расслабляет напряженные плечи, горбится немного. Кончиками пальцев Антон пробегается вдоль позвоночника (даже от контакта кожа-ткань-за-которой-еще-кожа внутри смутно покалывает) и, пока есть время, наводит относительный порядок в собственных мыслях. Ему жуть как хочется обнять Матвея со спины, порывисто и резко, ощутить ребра под ладонями, теплый поток бьющегося сердца чуть выше. Нельзя, так можно спугнуть — и гоняйся опять за ним днями по всему замку. Выдержкой Антон особо не отличается, но рано или поздно всему приходится учиться. Поэтому сейчас он лишь полностью кладет ладонь на чужую спину, мгновение спустя добавляет вторую — плавно оглаживает выступающие лопатки (ему кажется, что он чувствует экслибриум Матвея, но присматривается и понимает — самовнушение). Разминает плечи, шею, слышит приглушенный тканью рукава стон. Значит, приятно, значит — все хорошо. Антон встает вплотную и животом ощущает твердую спину, захватывает губами прохладную мочку уха, которую тут же согревает дыханием. — Давай только без твоих драконьих штучек, не хочу бегать с полыхающей башкой. Матвей смеется нервно, поворачивается к нему, и они наконец смотрят друг другу в глаза. Матвей — взбудораженно и все еще с опаской, Антон — наверняка нетерпеливо. — Ну вот, а я только настроился сжечь тебя к чертям, — усмехается Антон, любуясь его лицом так близко. — Тебе, кхм, комфортно? Сейчас вот было окей? Матвей взгляд не отводит, чешет кончик носа, и — неожиданно — его ладонь оказывается на шее Антона сзади, давит. Антон не противится, клонится вперед под жестким нажимом и, не зная куда руки деть, все-таки обнимает Матвея. — Окей, — Матвей выдыхает это ему в рот. Свободной рукой снимает очки и кладет чуть поодаль от себя. — Надеюсь, их сдует ветром, хипстер ты хренов. — Да ты за них всю жизнь будешь расплачиваться и еще должен мне останешься. Антон смеется, но только чтобы не вырвался наружу ураган. Все чувства обострены, тугой комок предвкушения перекатывается в животе. Он взорвется скоро, лопнет натянутая струна, вот сейчас, почти... Матвей вырывает поцелуй с его губ, большим пальцем обводит кадык. Прикосновения к шее супер-приятны в подобном состоянии возбуждения-опьянения, и Антон подставляется им, обхватывает Матвея крепко за талию и тащит от края балкона к стене, у которой свалены нехитрые пожитки странствующего мага. Они опускаются неловким сплетением рук, ног и языков на спальный мешок, и Матвей сразу опрокидывает Антона на спину, с победным видом седлает его бедра. — Не уйдешь, — тянет он дрожащим высоким голосом. — Я и не собирался. Как в тумане перед Антоном всполохом мелькают огненные вихры, и он шипит от удовольствия. Матвей широко мажет языком вдоль шеи, ерзает на нем, проезжает по паху вертлявой задницей. Несносный, вредный и — да пофиг, как хорошо-то! Потому что он оставляет на его шее, покрытой мурашками, последнюю влажную дорожку и теперь чередует поцелуи: губы — ключицы — кадык — висок — снова губы — дорожка мелких беспорядочных вдоль шеи. Вязкое ощущение собственничества поднимается изнутри, плещется темными пятнами за закрытыми веками. Антон прерывает марафон поцелуев, переходящих в укусы (ему это стоит совершенно титанических усилий), обхватывает в кольцо пальцев одной руки запястья Матвея, держит нежно, но вырваться не дает, а другой пробирается под слои одежды: толстовка, футболка… еще одна футболка? Разочарование для мира моды, конечно, но сейчас немного не до этого. Матвей хихикает глупо, когда ему щекочут ребра, а потом охает и резко вскидывается всем телом — Антон ладонью скользит над кромкой пижамных штанов, поигрывает с резинкой, дразнит. — Варчук, бля, не тяни! — не выдерживает Матвей и, вырвав руки из хватки, направляет его ниже. — Нет уж, сначала пообещай мне, — тяжело дыша, говорит Антон, — не сбегать, когда что-то идет не по-твоему. Я могу подождать, пока тебе не станет норм обниматься, я ж не дурак. — Постараюсь. Матвей ухмыляется и внезапно целует Антона в лоб, на пару секунд задержав касание тёплых обветренных губ. Тот почти плавится на месте от этого простого жеста расположения и понимает: не юлит, не врет. Постарается.