Питер, где нет тебя

"в ночной тишине услышь голоса: над нами смеются навзрыд небеса" (с) Ты так по-дурацки сворачиваешь по знакомому маршруту на Итальянскую. Замираешь возле знакомого здания, все ещё вселяющего какой-то волшебный трепет под рёбрами, смотришь почти благовейно, чувствуя себя как будто по меньшей мере перед храмом. Перед святыней. Ты себя сейчас рядом с театром чувствуешь непривычно хрупким и маленьким, как не чувствовал уже давно — ты вроде как уже совсем не маленький, да и хрупкости больше практически нет; но тебе как будто опять девятнадцать, и ты дрожишь на служебке под жутким ветром и ждёшь... чего-то. Непонятно чего. До Карамболя сейчас не дойдёшь, времени нет; его и на это-то нет, сидеть под дверями музкома... вспоминая. Вспоминая его впервые в масштабной роли в Питере — такого красивого в свете музкомовских люстр, перед полным залом, на сцене, которая вся пропиталась запахом твоего родного города. Палые листья, дождь и капелька дыма. И много тоски. В твоём родном городе, как оказалось, жить без этой блядской тоски, дышать полной грудью получалось только в те чёртовы одиннадцать месяцев рядом. Музкомедия смотрит на тебя своими равнодушными тёмными окнами, словно на несчастного грешника, и молчит. Музкомедия ведь не умеет скучать так, что сердце разрывается до того, что хочется орать. Ты смотришь на неё в ответ. И тебе хочется упасть перед музкомедией на колени. Где-то через дорогу призывно светится тёплым жёлтым огоньком окно круглосуточной кофейни для актёров с поздних реп, заблудившихся зрителей и вот таких вот как ты потеряшек. Эта кафешка столько всего помнит, если честно. От хмурых обиженных взглядов до уютных объятий, от негромкого пения дуэтом с молчаливого разрешения милой кудрявой бариста до бесконечного спора про игры. Ты и сам не понимаешь, когда успел встать со скамейки, пройти эти несчастные сто метров. Ты себя вообще осознаешь только тогда, когда переступаешь порог, окунаешься в это желтое тепло и сладкий запах ванилина и чувствуешь распоследним идиотом. Всё сейчас ведь намного лучше, чем было тогда. У тебя теперь есть крутая работа, фанаты и куча новых друзей; у него теперь есть пара десятков спектаклей, связи и афиши с его лицом по Москве; вы при всем при этом все ещё даже есть друг у друга — осознанно знакомые, уверенно любящие и по-взрослому, без драм нежные. В такие вечера как этот почему-то безумно хочется вернуться во вчерашний день. В глупость, наивную нежность, воздушную, зефирную, первую взаимную любовь. Ты садишься за столик со знакомой выбоинкой в столешнице и легонько проводишь по ней пальцами. И заказываешь какао с кленовым сиропом и кучей зефира, отчетливее всего понимая собственный дурацкий мазохизм. У какао вкус такой же, как и тогда — мягкий, капельку вяжущий, до неприличного сладкий. Ты на секунду опять забываешь о том, насколько же ты успел вырасти, тихонько хныча в изгиб локтя, чувствуя как что-то фантомное давит на горло, не давая дышать. Мне нужен воздух. Ты не вывозишь. Набираешь номер, не зная ни капли, что ты ему скажешь, если случится чудо, и он не играет снова в своих культовых "шахматах". "Сашка, проходил мимо, вспомнил, решил зайти. Какао такое же вкусное, как пять лет назад". (Сашка, прости, я блядский эгоист, но я так хочу вернуться в ту петербургскую осень, когда наших имён ещё не было на афишах). Абонент не абонент. Абонент наверняка исполняет свою гребаную мечту, играя в гребаном спектакле всей своей жизни, строя головокружительную карьеру и старательно откладывая деньги на покупку квартиры. Абонент даже не зажигает сернопламенным синим две галочки в ваттсапе. "я так люблю тебя". Так романтично и по-подростковому тупо. Жалко, что тебе больше не девятнадцать. Ты расплачиваешься за какао и выходишь, зарываясь носом в когда-то его, вытертый старый шарф. И бредешь тихонечко куда-то в сторону Невского, чувствуя, как промерзаешь внутри. (Он перезванивает тебе уже ближе к полуночи, уставший, измотанный и прижимающий к себе очередную охапку цветов. — Я тоже тебя люблю, Яр. Всегда. Улыбается криво, когда ты показываешь ему, где сидишь. Набережная Фонтанки ночью кажется до сих пор привычнее, чем днём. Ты хлопаешь неожиданно промокшими ресницами, чувствуя, как путается в них ваш вчерашний день. А глаза у него серые, тусклые, разбитые на кусочки. Как вода в Фонтанке. Как небо в Москве вот такой противной осенью. Как твои собственные глаза). Разбиваясь мелкими кругами по глади реки, начинается дождь. Небо плачет вместо вас обоих.