Прости меня, что я такой мудак…

Ещё одну бессонную ночь я посвящаю тебе Луна исчезнет во тьме, а я останусь здесь Жить как-то надо, и я в живых оставлю себя Лишь для того, чтоб тебя любить

— Зачем ты так со мной? — тихо и хрипло говорит Андрей, на глазах его выступают слёзы, делая голубизну во много крат ярче, а сам он смотрит в пустоту, хотя очень хотел бы взглянуть лишь бы мимолётно на темноволосого, сидящего совсем рядом с ним, на холодном полу балкона общежития при реставрационном училище. И Миша устало тупит свой пронзительный взор, чувствуя себя виноватым. Он… Он знает, что поступает неправильно. Он все знает и понимает, но… Ничего не может с собой сделать. Юноше тяжело, и Князев это чувствует, Князев это ощущает и принимает, старается помочь и поддержать. Голубоглазый не может остаться в стороне, оставить друга на растерзание своих мыслей, срывов, тоски. И зависимости. Была у Горшка одна такая, да справиться с ней он никак не мог, даже с помощью друга светловолосого. Да, не мог Миша наркотой удовлетворяться при Князе, не мог. Но и товарищ не мог находится рядом круглыми сутками, лишь бы этот кареглазый идиот не сделал с собой что-нибудь. Андрей действительно волновался. Волновался, как за своего лучшего друга. Сегодня Горшенев почти сорвался. Парень был готов к искусственному кайфу и наслаждению, но был глухо обломан пришедшим другом. Пришедшим очень вовремя, в нужный час. Не то, чтобы юноша не был рад увидеть Андрея, в сердце до ужаса предательски защипало, точно также, как и в любую предыдущую встречу за последние полгода, но страх и стыд перекрыли эти драные щипки по больному месту, и Миша спустил на погрустневшего друга «всех собак». Нагрубил, послал, обматерил. Но тот не ушёл. Светловолосый знал об этом брюнете больше, чем тот представлял, да и вряд ли мог представить, слишком хорошо Князь умел скрывать все свои эмоции и чувства, не говоря уже о мыслях, не произнесённых вслух. Горшок даже не полагал, насколько однокурсник хорошо его изучил за весь период дружбы. Мог ли Миша представить то, что Андрей знает его привычки и повадки чуть лучше, чем он его? Совсем нет. Горшенев знал Князя «от» и «до». Знал все заскоки, знал все печали. Только его он мог воспринимать как что-то хорошее, что-то доброе и что-то прекрасное, способное вызвать у парня хоть и мимолётную, но улыбку. Он верил ему, доверял во всех смыслах и возможностях, не боясь открываться и рассуждать, не остерегаясь злых взглядов и отвращения. Черт! Да он просто был влюблён. Лёгкая влюблённость, ощущаемая бабочками в животе и затуманиваем рассудка при виде Князева. Угораздило же так вмазаться, ну не ожидал он такой подставы от самого себя, не ожидал. Даже не понял, как это произошло. Слишком быстро и мимолётно. И к чему привело. Этим вечером, немедленно переткшим в ночь, Миша сидит под лунным светом, под боком у него Князь, а он не может даже слова сказать в оправдание. Сегодня он почти сорвался с наркотиками, но этому помешал Андрей, переняв всю волну агрессии и возмущения на себя. Это было до ужаса больно, неприятно, обидно, но разве мог он поступить иначе? Мог оставить товарища на растерзание судьбы? Оставить умирать? Чтобы потом… Чтобы потом мучаться всю жизнь? Нет уж, лучше выслушать поток ругани и боли сейчас, чем потом корить себя за безрассудность и отрешённость. Лунный свет падает на лица парней, они молчат. Один еле сдерживается чтобы не всхлипнуть, второй пытается втянуть как можно больше никотина внутрь себя, думая о том, что сигареты — спасение его, точно такое же, как и Луна. Хочется, чтобы она научила его жить. Правильно жить. Смеяться, плакать, любить и ненавидеть, но, главное, чтобы все было правильно и не причиняло вреда тому, кто этого не заслуживает и сейчас глотает жгучие солёные слёзы сбоку. Он хочет быть лучше. Он старается. Он сделает все, ради счастья собственного, заключавшегося в чужом. — Прости меня, что я такой мудак… — шепчет Горшенев, и слёзы Андрея только больше душат, усиливаясь из-за таких слов. *** — Я не спал сегодня. — говорит Миша, вновь оказавшись на том самом балконе рядом с тем самым парнем. Светила им та самая Луна, освещая их лица тем самым слабым светом. Только холоднее стало. — Мне уйти? — жмурится Андрей, полагая о том, что друга клонит в сон, но ошибается. — Нет, — размеренно качает головой темноглазый, — Я просто подумал, что тебе надо знать. Я тебе ее посвятил. — Кого посвятил? — непонимающим шёпотом спрашивает светловолосый, думая о том, что Миша, наверняка, выпил чего-то без него. Или просто спятил. — Бессонную ночь. Не первую уже. — дополняет Горшок фразу истерическим смешком, отчего Князеву становится не по себе. — Сидел здесь один, как идиот, уже и Луна исчезла во мгле, а я остался. О тебе думал. — Обо мне? — раскрывает глаза Андрей, беззастенчиво разглядывая сидящего рядом. — Что ж надумал? — Хотел прыгнуть. — И почему не прыгнул? — Жить надо как-то, все-таки. Думал. Остался в живых, лишь для того, чтоб… — резкий поворот налево, в сторону, где сидел друг. — Чтоб тебя любить, Князев. — Чтоб что? — непонимающе уставился парень, искоса поднимая глаза и одну бровь вверх. — Любить меня? — Да. — пожимает плечами Горшок, будто бы не сказал ничего необычного. — Знаешь, наверно, из нас двоих, я все-таки слабее, хоть и заботит вся эта людская хуйня меня намного меньше. Ты прикинь, я полгода не мог тебе сказать, что влюбился. В тебя. Что никого больше не замечаю, что цвета все размыты, один ты, Князев, перед глазами маячишь. Ночами и днями. Андрей молчит. Молчит, думает, взвешивает, что-то решает, хмурится, как ребёнок, а потом вздыхает. — Серьёзно ты сейчас? — Ага. Прости. — За что? — За то, что я такой мудак. — ставит точку Горшенев. — Ты не мудак, Мишка. — не желает оставлять все без разбирательства Андрей. — Ты молодец. — С чего бы? — хмыкает юноша, почёсывая затылок, устремляя свои глаза в небо. — С того, что сказал все. Неважно когда. А то кое-кто хранит такой же секрет дольше. Намного. — Да какая разница мне на кое-кого. — сначала не догоняет о ком речь Горшок, любуясь Луной и звёздным небом. — А на меня тебе есть разница? — На тебя есть, Князев. И тебе на меня есть. Только разницы у нас отличаются. У тебя — дружеская. А у меня уже нет. Короткое мгновение тишины. Над ухом Горшенева раздаётся низкий шёпот, напомнивший мурчание кота. — Может, я сам буду решать, какая у меня на кого разница? А в следующее мгновение Князь заваливается на парня, обжигая шею своим тяжёлым дыханием. И кто тут из них ещё мудак?