К опасным бедам

он был вампиром — иным из рода, глаза чернели, хранил свой дар. ходили слухи:

бездушный, гордый, что жажду с голодом обуздал; стоял у мраморных белых лестниц,

держал осанку — почти святой; и солнце пало к его коленям, как белый яблоневый бутон.

— parasitichunter

Пахнет сеном, мокрыми камнями и ещё — чесноком, ведь связки мелькают повсюду, на любых крючках, и каждая уважающая себя матрона непременно развешивает их на окнах, уповая на милость святых да острое обоняние тех, кого страшатся до дрожи в самих костях. Но ныне нет никакой уверенности в том, что использование чеснока не навязано покрывшимися ржавчиной предрассудками и способен ли он отпугнуть кого-то, а вовсе не вызвать приступ тошноты или же, наоборот, взбудоражить аппетит. Алине кажется, что вампиры, из тех, чей разум не заплыл жаждой крови, вовсю потешаются над нелепыми попытками смертных спастись от них таким образом. Ступени отзываются тихим стуком под каблуками сапог, и она морщится, наступает одними носками, как полагалось бы леди из высшего света, воспитанной в дворцовых стенах с самого рождения. Но расчёт насколько смехотворен, настолько и бесполезен: само её присутствие наверняка было обнаружено, стоило подойти к дверям и прикоснуться к массивным железным кольцам, вставленным в выкованные львиные пасти. При взгляде на выступающие клыки возникла же совершенно иная мысль. Учуял ли он её? Или услышал? Или ощутил самой кожей? В городе по-прежнему витает напряжение, и от него тянет металлическим душком, детским плачем и стенаниями пострадавших. Да и привкус тот же — железо, серебро, кровь. Показательные казни со стороны Гильдии могли бы носить поучительный характер, если бы не нападение стаи волькр, каким-то образом проникших в крепость. Оголодавшие, безумные кровопийцы — они хлынули, словно смоляной дождь, на главную площадь, где на помосте должны были сжечь пособников тех, кто скрывался под людскими личинами столь мастерски, что ныне каждый косится на соседа с одной лишь мыслью: а не вопьётся ли тот в шею в следующую секунду в порыве неутолимого голода? Не случись подобной охоты, нацеленной на то, чтобы выманить, ха, добычу покрупнее, едва ли бы им удалось узреть появление кого-то из высшего рода. И пускай волькры не подчинялись его приказам напрямую, Дарклинг натравил их на охотников, а после вытащил из очищающего пламени Гильдии тех, кто никак не заслуживал смерти. Уж точно не на костре. Поэтому Алина идёт к нему. Только потому что он спас невинных людей, даже при этом погубив множество других. В своём сердце Алина не могла и вряд ли сможет найти сожаление для тех охотников, решивших, что казнь простого люда — благое дело. Даже если те помогали вампирам. Сражаясь с чудовищами, они сами не должны им же уподобляться. Сказав, что отлучится пополнить запасы святой воды, Алине думается, что надо бы успеть вернуться до наступления комендантского часа, дабы не быть пойманной караулом. И саму воду-то не забыть, потому что один раз отговорка с потерянной памятью и прошла, отвратительно поскрипывая своей недостоверностью. Во второй подобное вызовет ненужные подозрения. А Алина Старкова и без того — подозрительна с того самого момента, как во время первой своей охоты волькры и когтем её не тронули. Конечно, подобное стало причиной для приглашения в столицу, но их с Малом визит в Ос-Альту, сердце Гильдии, был похож скорее на допрос, пускай позднее им и велели остаться, чтобы постигать охотничье ремесло в стенах крепости. Алина подозревает, что основным аргументом в пользу данного решения был талант Мала в поиске волькр и высших вампиров. Её лучший друг мог в действительности зваться следопытом, в то время как Алина, в львиной доле, ощущала и ощущает себя довеском: слишком хилая, слишком хрупкая. Но не тронутая обезумевшими монстрами. Слабый повод для гордости и куда более весомый — для издёвок среди других охотниц. (Но им лучше и не знать, что опаснейшего хищника именно Алина и нашла.) На первом этаже часовой башни, возвышающимся над всем градом на добрую сотню локтей, запах меняется — кислый смрад перебивается чужим присутствием. Алина замирает на последних ступенях, позволяя себе вдохнуть глубже, хотя знает, что за каждым вдохом последуют непрошеные воспоминания о ночи, которую необходимо вычеркнуть из своей жизни, если Алина и дальше лелеет мечту стать полноправной охотницей даже при всех своих несовершенствах. Но всё же. Сизый свет льётся через огромное витражное окно, позволяя разглядеть обстановку до того, как она минует последнюю ступень. — В первый раз, — знакомый голос раздаётся издали, от окна, откуда-то свыше, где располагается часовой механизм, и одновременно над самим ухом, и Алина знает, что это эхо абсолютной силы говорит с ней, — твоё сердце стучало, как у кролика после погони. Так ты была напугана. Алина моргает чуть чаще, прежде чем различает очертания чужого силуэта: Дарклинг сидит к ней спиной на старой софе, расположенной в спасительной тени. И призадуматься бы о странном выборе укрытия, беря во внимание расположение самой башни буквально в сердце столицы, но Дарклинг вдруг поднимает руку. Сжимает и разжимает кулак. Достаточно быстро, чтобы Алина мгновенно наполнилась раздражением до краёв, понимая, что он демонстрирует её давешний страх таким легкомысленным образом. Её сердце тогда чуть не разорвалось. — Во второй и третий, — продолжает Дарклинг, не оборачиваясь, пока Алина решается шагнуть на каменные плиты, но от них не расползается эхо, как можно было бы ожидать, — ты была скорее зла. Пальцы сжимаются. Разжимаются. Медленнее. Пылинки танцуют в воздухе, встревоженные их грубым вмешательством. Свет, льющийся из окна, делает их похожими на маленькие искры. — А сейчас, — в голосе Дарклинга сквозит смешок, и он наверняка тянет свои чувственные губы в этой режущей усмешке, пока Алина останавливается поодаль, но всё равно видит, как сильно пострадала его спина от серебра: ожог тянется от левого плеча по лопатке, практически дотягиваясь до поясницы, словно чья-то когтистая лапа полоснула со всей силы, желая продрать до самых костей. Огонь не смог навредить ему, разве что подпалил плащ, а вот серебряные клинки... Алина видела, как Мал бросился к нему на помост вместе с другими охотниками, не обращая внимание на воцарившийся хаос, пока она сама пыталась эвакуировать людей, похожих скорее на испуганное стадо овец, и, помогите ей святые, отогнать волькр. Но если те не трогали её, видимо, считая недостойной для закуски, это совсем не значило, что крылатые монстры прислушались бы к её приказам. — Сейчас ты взволнована, — заканчивает Дарклинг, и его тон становится задумчивым, говорит он медленнее, раскатывая слова, подобно вязкой карамели на языке: она мешает, наполняя рот той сладостью, от которой сводит зубы. С той же медлительностью Алина прослеживает линию роста волос на чужом затылке — ровно выстриженную, наверняка приятно покалывающую пальцы, стоит пройтись ими вдоль, прежде чем позволить себе зарыться в густые пряди. Алина могла бы вообразить это ощущение, но в свою первую встречу она пыталась только разодрать Дарклингу шею, лицо и всё, до чего удавалось дотянуться, когда он напал на неё, — прочие подручные средства оказались бесполезны в руках той, кто рос с охотниками под одной крышей и впитал их ремесло подобно материнскому молоку. Без коего она и осталась по вине тех же вампиров. — Другие говорят, что у страха нет оттенков и на всё — один запах, но это не так. Твоё волнение пахнет слаще, — Дарклинг поворачивает голову, позволяя порезаться глазами о высеченность своего профиля. Алина оглаживает взглядом его скулу, ровный нос, вздёрнутую верхнюю губу — всё то, к чему наверняка прикипают взглядами девушки, будь то прачки али знатные дворянки, чья кожа столь бледна, что их самих бы принять за ночных чудовищ. Но в голове бьётся иная мысль, слишком навязчивая, ковыряющая острым ногтем висок изнутри. Говорят, в Керчии, за морем, где кровожадные хищники живут наравне с людьми, есть целые музеи со статуями, чьи лица так же остры. — Тебя ищет весь город, а ты здесь. Собственный голос не подводит, но она себя подвела куда раньше, поддавшись странному волнению. Что с того, что древнее существо спасло сегодня нескольких людей, до того загубив сотни? От этого менее древним и опасным оно не становилось. Да, Дарклинг не убил её в первую встречу, обнаружив у неё устойчивость к собственной силе. У Алины не оказалось нужных ему ответов, зато она сама в одночасье превратилась в серьёзную угрозу — чем не повод разорвать ей глотку? Но Дарклинг отступил, оставив её во тьме и полнейшей растерянности. Гораздо позднее она так и не смогла предположить, почему он поступил таким образом. Возможно, ему стало любопытно? О жалости Алина не хочет думать, потому что сама мысль об этом унижает. В конце концов, именно она его и выследила в ту ночь на свою же голову. Древнего, неуловимого. Да, он спас её во второй раз от растерзания, стоило Алине по своей глупости пуститься в погоню за тенью по крышам города, и, возможно, она всего лишь хочет вернуть долг. Один. Два. Множество. (Не стоит умалять своей же необходимости получить ответы на вопросы, но и задать их она пока не решается.) — Всегда удобно прятаться на виду, — Дарклинг жмёт плечом. Не видно, но можно представить, как он кривится от боли: дёргается верхняя губа, обнажая выступающий клык, по-звериному длинный, неестественный, чтобы оставаться незамеченным. Воображение Алины рисует их, клыки, постоянно, хотя она знает, что они не появляются просто так. Когда ей было шесть, одним дождливым, провонявшим сыростью вечером в Керамзин притащили вампира, и Мал убедил её спрятаться под скамьёй в обеденном зале. Они сидели, подобно двум напуганным мышам, пока пойманное существо металось по огромному столу, удерживаемое дюжиной крепких мужчин. Только серебряные цепи помогли усмирить его, и вовсе не ожогами. В тот раз Алина в достаточной мере насмотрелась на клыки и увидела, как искажаются человеческие лица в воистину животных гримасах. Вампир плевался слюной, практически пеной, грозился выпустить им кишки и сожрать по кусочку. — Ты натравил волькр на город, — говорит она, смаргивая воспоминания, как душный морок. — Охотники устроили балаган, безумный даже по моим меркам. И не осуждай меня, потому что ты сама не согласна с методами Гильдии. Особенно с той частью, где вы пытаетесь нас вылечить. — Лекарство создадут. — Это не лекарство, — отрезает Дарклинг. Достаточно резко, чтобы напрячься. — Вы ставите на нас опыты, как на животных. Думаешь, я не знаю, что происходит в подвалах крепости? — Вы сами до того довели, — отбивает Алина, не позволяя неуверенности скользнуть юркой змеёй в свой голос. О творимом в лабораториях Гильдии ей думать не хочется. И знать не следует, только она всё равно: отчасти знает, отчасти догадывается. — С вами приходится бороться. — Возможно, с нами не стоит бороться? — Дарклинг хмыкает. Эхо, подобно ударам, бьёт по стенам. — Чтобы вы нас сожрали? Просто омерзительное лицемерие. — А вы никогда не пытались договориться. И ты сама пришла ко мне, полному омерзительного лицемерия по отношению к вашему роду. И совсем не похоже, что намерена меня сдать, иначе вряд ли бы явилась в одиночестве, не так ли? — Дарклинг поворачивается, без лишней спешки, позволяя себе двигаться со степенностью хищника, короля пищевой цепочки, ведь таковыми себя считают представители его расы, пока он — самый ярчайший из них, глядит на них, людей, как на мусор под своими сапогами. По крайней мере, этому учили Алину. Интересно, сколько ему лет? Девяносто? Сотня? Три? Алина прочла достаточно бестиариев и охотничьих хроник, чтобы понимать: молодость может быть ужасающе обманчива, подкрепляемая простым фактом. Чем больше людей обращает вампир, тем могущественнее он становится. И тем устойчивее его молодой лик. Алина прячет руки за спиной, не зная, куда их деть. Следовало подумать о более весомом оружии, нежели простой серебряный кинжал за поясом, прежде, чем соваться в логово зверя, но вздумай Дарклинг её убить, то попросту не позволил бы себя увидеть: на последней ступени Алина успела бы различить выгоревшую обивку софы, прежде чем её разорвало бы на куски. Возможно, Дарклинг поступил бы милосерднее и попросту выпил её досуха. Алина видела таких жертв: иссушенные лица, тонкая, словно пергамент, кожа. Страшное зрелище — очередное доказательство чужой жестокости, кою призваны истреблять те, на кого всю свою жизнь равнялась Алина. Да и не только она, но из Мала вышел куда более годный охотник. Сильный, смелый, способный уничтожать монстров без колебаний. На его счету числится уже около десятка вампиров, немногим меньше — волькр, но те, кто сохранил разум, гораздо опаснее, и Алине бы не думать, что было бы, напорись она на них в одиночестве своего патруля снова. Едва ли Дарклинг оказался бы рядом ещё раз, чтобы усмирить кровожадных тварей. — Скажи, — вкрадчиво интересуется он, пока его глаза слишком ярко мерцают даже из тени, — что бы они сделали, попадись им я? Что бы ждало меня? Сожжение заживо? Серебро в вены? Или же бы меня четвертовали, а останки разложили в разные оцинкованные ящики, дабы уж точно не вернулся? Ты бы стояла в первом ряду, о жестокое светило? Алина не двигается с места, всей кожей ощущая исходящую от него угрозу. Она сжимает вспотевшие ладони, но только выше вздёргивает подбородок, тем самым то ли бросая вызов, то ли демонстрируя собственную глупость. — Вас устраивает нынешнее положение вещей, разве нет? — Представь себе, — Дарклинг передразнивает её, фыркает. Рубашку, несомненно испорченную, он так и не натягивает, от чего Алина старательно смотрит только ему в глаза. Хотя и это даётся сложно. Любой охотник назвал бы её дурой. Но не Алине бояться вампирских чар. Дарклинг, словно читая её мысли, змеисто усмехается. Проходится языком по нижней губе, заставляя встрепенуться. Все они, вампиры, ужасающе, отторгающе красивы. Но не Алине, чьё сердце бьётся по одному конкретному охотнику, вестись на это. И она всё равно не может отвести взгляд. — Зачем ты пришла, Алина Старкова? Если твоей целью не была попытка моего убийства или привлечения сюда твоих братьев по оружию, я не вижу иных причин твоего присутствия, — Дарклинг оглядывает просторное помещение, забытое всеми богами, — в этой скромной обители. Ей взаправду не стоило приходить. Возможно, стоило подождать ещё немного, и Мал... Внутри всё скручивается в спазме. Каким бы ни был Мал, ему не справиться с кем-то столь могущественным. По правде, Алина не уверена, удастся ли всей Гильдии подобное. — И, главное, — продолжает Дарклинг, и озадаченность сквозит в том, как он хмурит брови, — как ты меня отыскала? Она и не искала. Она знала, что найдёт его здесь. Алине бы не хотелось признаваться в этом никому, но что-то воззвало в ней, поймало на крючок и потянуло, не спрашивая на то никакого разрешения. Признаться, она бы хотела обвинить в этом самого Дарклинга, но что-то подсказывает, что и он здесь совершенно не причём. — Как и в прошлый раз. По хлебным крошкам, — она жмёт плечами, подавляя желание сглотнуть; зная, что это заметят. — У меня, по всей видимости, талант находить только одного конкретного кровососа. Слова полнятся ядом, что гуще и убийственнее того, который сцеживают с вампирских клыков. Но Дарклинг смеётся: — Ты потрясающее явление, Алина Старкова, — говорит он, смакуя слова, как вино. Или как кровь. — Но ты не отвечаешь на мои вопросы. Нужно убежать, говорит она себе. Нужно скатиться кубарем по ступенькам и бежать, что есть сил. Ноги деревенеют, когда он поднимается и подходит ближе. Вампиры могут двигаться с поразительной скоростью, но Дарклинг позволяет себе едва ли не прогулочный шаг, то ли наслаждаясь сгущающимся запахом её волнения, то ли тем, как Алина то и дело соскальзывает взглядом ниже его шеи, прикипая к выступающим на руках венам, на россыпь родинок на правом плече. (Не только к ним, за что ей должно быть стыдно.) Сильный, красивый. Слишком опасный в этих своих качествах и том, что знает, как ими пользоваться. Узнай кто-нибудь из Гильдии о мыслях Алины Старковой, не избежать ей ударов розгами. — Зачем ты пришла? — Дарклинг останавливается на почтительном расстоянии трёх шагов, пускай от самой почтительности не осталось и следа. Вопиющее бесстыдство — находиться в одном помещении с полураздетым мужчиной. Вопиющее преступление — находиться в этом же помещении с вампиром. Её могли и могут обвинить в пособничестве. И тогда всё перечисленное Дарклингом ранее будет грозить ей самой. Во рту пересыхает. Алина облизывает губы, ощущая, как кварц чужих глаз обтёсывает кожу, пропарывает ткань её кафтана и рубашки под ним. Слишком остро. — Тебе нужно убираться отсюда, — говорит она сбивчиво, усилием себя же замедляет. Дарклинг жмёт плечом. — Уберусь, как только придёт ночь. — В таком состоянии ты далеко не уйдёшь. Теперь он поднимает брови. — В каком — таком? Алина раздражённо выдыхает. Он играет с ней, как кот с мышью: сжимает в лапах, отпускает, снова сжимает. Вопрос времени, когда его зубы вопьются... А не за этим ли она пришла? — Ты ранен, — Алина ощущает себя слишком погано, произнося эти слова. — И ты голоден. — Раны заживут. — От серебра вы исцеляетесь не так быстро. Даже тебе нужно время. — С чего ты взяла, что я голоден? С того, что он потратил достаточно сил ранее, спасая одних и убивая других. С того, что это очевидный факт. И с того, что... — Ты то и дело пялишься на мою шею, — наконец, отвечает Алина. Над их головой раздаётся звонкий удар молота, затем ещё и ещё, возвещая о наступлении трёх часов на всю крепость. Сверху осыпаются куски штукатурки, пыли становится больше, но ни Алина, ни Дарклинг не обращают никакого внимания. Хотя для него звук должен быть ошеломительно громким. В этом шуме и вместе с тем — оглушительной тишине между ними становится слишком вязко, неуютно. Алина дёргает плечом, пытаясь сбросить с себя липкую паутину этого чувства. Дарклинг смотрит на неё безотрывно, замерев так, как удаётся только представителям его вида. Как если бы он окаменел. Дурная была идея всё-таки. С какой стати она вообще что-то должна такому, как он? — Так ты, — его голос застаёт врасплох, вонзаётся острием меж рёбер, и Алина закусывает изнутри щеку сильнее, чем хотела, — пришла меня покормить? Отчего-то сказанное смущает. Краска ползёт на лицо, растекается по шее, наверняка придавая ей совершенно глупый вид. От того, как Дарклинг переводит взгляд на её шею и как проходится языком по нижней губе, становится совсем скверно. — Охотница заботится о вампире, — бормочет он задумчиво. — Каков нонсенс. — Чтобы ты мог исцелиться, — поспешно говорит Алина, косясь в сторону окна. Света в часовне недостаточно, чтобы навредить Дарклингу, но почему-то она всё равно берёт во внимание тот вариант собственного спасения, где удастся вытолкнуть его под солнечные лучи. Потому что он улыбается, как уже сытый зверь, но проходит секунда, и Алина замечает, как голод заостряет черты его лица; как темнеют его глаза. Она невольно делает шаг назад. Сердце подпрыгивает к горлу. Дура. Идиотка. Совершенно безмозглая... — Ну-ну, в этом и нонсенс, — Дарклинг почти мурлычет, подходя к ней вплотную; нависая на полторы, а то и на две головы, что заставляет себя почувствовать той самой пойманной мышью. — Я чувствую твой страх. Он портит весь вкус, хотя и… будоражит аппетит. Алина неожиданно для самой себя вскидывает голову. — Может, мне ещё приглашающе шею тебе подставить? Многого просишь, кровопийца. Последние слова смазываются, стоит Дарклингу ухватиться пальцами за её подбородок и крепко сжать. Алина невольно упирается ладонями ему в грудь в ответном сопротивлении. Ладони обжигает — ощущением под ними гладкой кожи, крепких мышц и чужого тепла. Долгое время люди считали вампиров мертвецами, с хладной кожей и застывшими сердцами. Но как же они ошибались: их сердца бились, пускай чужая кровь была и остаётся необходимостью вампирского выживания. Тех, кто не сошёл с ума от жажды. Так они и замирают, пока в голове бьётся отвратительная мысль: Дарклинг может свернуть ей шею одним простым движением. Оторвать голову, бросить в угол и не поморщиться. И никакое серебро не поможет. Алина задерживает дыхание, до того вдохнув со свистом, когда Дарклинг наклоняется. Внутри всё скручивает морским узлом, выжимает все соки, стоит ему медленно, с агонизирующей лаской убрать волосы от её шеи. Прикосновение оказывается слишком интимным, слишком нежным для того, что вот-вот должно произойти. Алина поджимает пальцы, как кошка — когти, и всеми силами пытается не зажмуриться. Чудится, как клыки оцарапывают кожу, и она готовится ко вспышке боли, когда тепло чужого дыхания опаляет смешком: — Я же не варвар. Не хотелось бы испортить твою одежду. Иначе придётся многое объяснять. Нам ведь не нужны подобные вопросы? Алина не успевает найтись со словами, когда он цепляет её за локоть и утягивает вглубь, шаг за шагом. Есть что-то ошеломляющее в том, что она идёт за ним по своей воле, а вовсе не под действием гипноза; её ум ясен, хотя в последнем следовало бы усомниться. Иначе как объяснить то, что Алина Старкова позволяет вампиру усадить себя на ту самую софу, чтобы, о святые, напоить его своей кровью? — Можно ведь из руки, — сдавленно говорит она, потому что вся бравада куда-то испаряется, прячась в остьях костей, куда ей не добраться, пока чужие пальцы расстёгивают воротник рубашки, до того стянув с плеч кафтан. Кожа разгорается от чужих касаний совершенно не с положенной реакцией. Алина не полнится омерзением, хотя должна. Ей бы руки ему отрубить, но вместо этого она глядит Дарклингу в лицо, пока тот кончиками пальцев обводит выступающую волнорезом ключицу. — Так ведь ты накормить меня решила, а не угостить... хлебными крошками? — его голос звучит ниже, вкрадчивее, как звучал бы голос любовника в полумраке спальни, и в это мгновение его голод расходится волнами в воздухе, сгущаясь, лишая кислорода. Алина хочет отодвинуться, запахнуться, но чужая ладонь ложится ей на шею, дабы наклонить голову в сторону. Дарклинг придвигается ближе, врезаясь коленом Алине в бедро. С губ так и не слетает полузадушенное «мерзавец!», потому что горячий выдох вновь опаляет; потому что Дарклинг притягивает её к себе. Второй рукой он проходится по спине, заставляя выгнуться. — Спокойно, — говорит он, хотя получается не совсем внятно, потому что клыки удлиняются, выглядывая из-под верхней губы, и вкупе с бледностью и тёмными, словно агатовые камни, глазами, они придают ему сплошь потусторонний вид. — Замолчи, пока я не передумала. В груди бьёт крыльями сумасшедшая птица, именуемая сердцем, и Алина никак не может её успокоить. Слюна во рту клейкая, горькая от пугающего предвкушения. Дарклинг не пытался укусить её в их первую встречу. Только заставить подчиняться своим приказам и забыть о случившемся. Ни то, ни другое не принесло желаемых ему плодов. Алина же корит себя за свою глупость. — Мне нужно будет закрыть следы... Горячий язык проходится по коже, от основания шеи и выше, выбивая весь кислород из лёгких, стирая все слова из головы, вытягивая мысли — нить за нитью, не позволяя ухватиться. Алина содрогается, не отдавая себя отчёта, как впивается пальцами в крепкие плечи. Прикосновение плавит — неожиданностью и тем, как её тело предаёт, изламывается всей подноготной реакцией наружу. — Чувствительная, — Дарклинг хмыкает. Становится щекотно, прохладно. За его замечанием кроется что-то ещё, но Алина не успевает обдумать, что именно, потому что в следующий миг по шее ползёт колющий холод: двумя иглами, дразняще острыми. Способными пропороть до самих костей, жилы все вытянуть. В низу живота ворочается склизкая, холодная змея — лютый ужас, настигший секундным осознанием. Но и оно утекает рубиновым сквозь пальцы, когда Дарклинг вонзает клыки ей в шею. Боль резкая, пронизывающая до пальцев на ногах. Алина выгибается, на деле только сильнее подставляясь. Всхлип срывается с губ, жалкий, слишком громкий, и она ненавидит себя за этот звук, полный слабости; за то, что она не пытается оттолкнуть Дарклинга, а только крепче цепляется. Ногти проезжаются по чужой коже и быть бы им когтями, чтобы оставить на ней глубокие рытвины царапин, которые не смогли бы зажить, выпей Дарклинг хоть всю Равку. А затем он делает глоток с тихим, гортанным звуком: он вибрирует в его теле, вызывая столп стекающих по спине мурашек. Хотя, возможно, причина кроется в каждом глотке и в яде, оплетающим вены. Алина пытается напрячься, но её мышцы становятся похожими на студень. Слишком тяжёлыми и слишком лёгкими одновременно, погруженными в вязкое, неясное ничто. Позвоночник простреливает странным, неизведанным доселе ощущением: так сталь стекает; так серебро ласкает языком каждый позвонок. Дарклинг же крепче прижимает её к себе, вжимая ладонь в спину. Алина тянется рукой куда-то вверх, в сторону, беспокойно, в незнании, что нужно делать, прежде чем находит прибежище в чужих волосах, путаясь в них пальцами, не зная, хочет ли потянуть за них, чтобы всё закончилось. Кончики касаются заострившегося уха, обводят по самому краю, и Алина готова поклясться, что Дарклинг дёргает плечом. В голове разливается приливом шум, накатывая, погребая под собой одной волной. Алина смежает веки, ощущая, как трепещут собственные ресницы, подобно крыльям той же беспокойной птицы, что до того бесновалась в её груди страхом, отторжением. Возможно, в глубине души ей хотелось узнать, каково это: быть укушенной вампиром. А опасные идеи ведут к не менее опасным бедам. Алина приоткрывает глаза, заслышав протяжный стон. Тихий, полный неясных эмоций: боли? наслаждения? Абсурд какой-то. И спустя мгновение понимает, что это стонет она сама. Кровь бы бросилась ей в лицо, но нет никакого привычного смущения, жгущего щёки. Даже когда Дарклинг с похожим звуком практически укладывает её под себя, как тряпичную, ничего не весящую куклу. Алину придавливает всей тяжестью его тела, его запахом, слабостью и иссушающей истомой, которой она не должна чувствовать, но вместо этого плавится, словно сливочное масло на солнце. Чужое колено вжимается ей меж ног, что порождает новый стон: звук получается красноречивее всего того, что Алина Старкова могла бы сказать, слушайся её в этот миг собственный язык. — Дарклинг, — она зовёт, тяжело дыша, не различая пульсации собственных сосудов. Для чего она его зовёт? Чтобы он продолжил? Чтобы он остановился? Его рука оказывается на её животе. Выросшие когти вжимаются в него сквозь одежды, но это не пугает, как сам факт того, что Дарклинг к ней прикасается. Когти поджимаются, наверняка распарывая ткань. Но Алина не ощущает ни злости, ни сожаления. Отчего-то ей хочется, ей важно ощутить прикосновение кожи к коже. Вот как они действуют? Дурманят разум отвратительно податливыми мыслями? Алина выдыхает всё с тем же всхлипом, полным неясной самой себе жажды. Становится горячо, становится холодно. — Дарклинг, — зовёт она ещё раз и ещё, стоном, мольбой и требованием. В глазах всё кружится, и, наверное, стоило бы оттолкнуть. Стоило бы попытаться вместо того, чтобы сжимать пальцы в чужих волосах и всё так же цепляться за плечо, как за отвесную скалу. Алина выдыхает тихо, облизывая сухие губы, ищет в себе силы дотянуться до кинжала. И в это мгновение Дарклинг отстраняется. Клыки выскальзывают из её плоти тяжелее, чем можно было бы представить: Алина чувствует каждое движение. Возможно, потому что Дарклинг не стремится ей навредить, разодрав мышцы в клочья. Он тяжело дышит, загнанно, как взмыленный жеребец. Приподнимается, чтобы взглянуть Алине в лицо, и глаза у него — сплошь горящие, безумные в своей агатовой черноте. Кровь чернеет винными пятнами на его губах, окрашивает разводами его зубы и клыки — доказательством произошедшего. Она же стекает по его подбородку, делая его в действительности чудовищем из тех самых сказок, которые рассказывают детям, дабы те не отлучались от дома, стоит солнцу уползти за горизонт. — Чт… — начинает Алина, но Дарклинг вдруг склоняется, чтобы вновь пройтись языком по шее. Собирая последние капли, догадывается она. Но он вновь и вновь вылизывает её, тревожа ранки кончиком горячего языка, касаясь ключицы и уязвимо выглянувшего в вырезе плеча с бретелькой белья. Напоследок Дарклинг прикусывает выступающую кость, но уже обычными зубами. Неспособными вырвать Алине глотку. — Твоя кровь… — выдыхает он горячо, солоно. Пахнет железом, морозом, рваными ранами. Пахнет преступлением против своего рода, пахнет… — Твоя кровь, — повторяет Дарклинг и поднимается на руках, прежде чем встаёт. Холод накатывает, цепляется морозными руками, вызывая приступ неконтролируемой дрожи. Алина шарит рукой по софе в поисках опоры, чтобы приподняться. Шум в ушах понемногу стихает, пускай она и уверена, что спускаться придётся, держась за стену. Возможно, её и вовсе стошнит на каменные ступени. — Что с моей кровью не так? — она бормочет (или ворчит?) и охает, когда сильные руки подхватывают её, усаживая. В голове всё перемешивается, как и перед глазами, раздваиваясь и дрожа. Возможно, это от яда, ведь Дарклинг выпил не так много крови, верно? Ей надо оттолкнуть чужие руки, поправляющие на ней одежду с раздражающей выверенностью, скрывающей то, что сверкает в серых глазах — странную нервозность, граничащую с чем-то звериным, необъяснимым. Пугающим. — Выжди какое-то время, — говорит Дарклинг, более не глядя ей в лицо. Бурое струйками подсыхает на его губах и подбородке. Он утирает кровь тыльной стороной ладони, хмуро взглянув на оставшиеся следы. — Сама знаю, — огрызается Алина, отталкивая его. Прижимает ладонь к собственной шее. Кожа горит и, вместе с тем, хранит следы чужих прикосновений; чужой странной жадности, выраженной не в лишних глотках. Дарклинг выпрямляется, пока она сама не в силах заставить себя встать, иссушенная, одурманенная и ослабшая. Но это не мешает ей заметить, как ожог на крепкой спине бледнеет, выцветая, стоит Дарклингу отвернуться. — Мог бы и поблагодарить. Алина звучит сплошь сварливо. Капризно. Устало. Пожалуй, понадобится не менее получаса. Ужасно хочется прилечь, а ещё лучше — провалиться в сон. Она не замечает, как заваливается на бок, стремясь свернуться калачиком, мнимым островком безопасности. В нос ударяет застарелый запах пыли, а ещё — немного морозной ночи, леса. Алина выдыхает сипло, прикрывая глаза. На лоб ложится чужая ладонь. Кончики пальцев оглаживают взмокший висок. — Предпочитаю отплачивать действиями, — раздаётся ответ Дарклинга. Что-то шелестит, а после Алину накрывает волной тепла, охватывает её в кокон со всех сторон. Из последних сил открыв глаза, она обнаруживает, что укрыта плащом. А света в часовне враз становится меньше, как если бы солнце резко погасло. — Дарклинг, — зовёт она, моргая. — Проклятый ты… — Я ещё здесь, если тебе так хочется посквернословить,— отзывается нахлынувшая темнота его голосом. Глубоким, сильным. Как же дурманяще он звучит при использовании гипноза? Алина пытается представить, и в голове разливается свинцом боль. — Что… — она снова опускает веки, не найдя в себе сил швырнуть в Дарклинга оставленную им же вещь, — что с моей кровью не так? Мрак собственного сознания наваливается на неё свинцовым одеялом, вдавливает в старую софу, брошенную в таком же брошенном углу старой часовни. Чудится, что молот вновь отбивает наступивший час, и Алина уверена, что Дарклинг точно ушёл, когда он говорит — эхом, приливом; одной волной, способной изничтожить целый город, превратить его в щепки. Он говорит в её собственной голове: — Она подстать тебе самой, — Дарклинг словно усмехается, и на губах отчего-то оседает привкус необъяснимого отчаяния. — Так же губительна, как и солнечный свет.