К опасным бедам

воспитан ночью, луной похищен, всю силу предков в себя вместив; одни кричали, что чертов хищник, отродье адово во плоти, другие молвили — нет, прекрасен, чистейший ангел в плену клыков, а он смеялся над этой распрей; жилось спокойно, легко, легко.

— parasitichunter

— Тебе холодно? По коже ползут мурашки: от внезапно раздавшегося голоса, вытянувшего из трясины размышлений. Алина, вздрогнув, пуще кутается в плащ. — Нет, — отвечает она, но едва ли её можно услышать, а потому стоит следом покачать головой. «Мне жутко», — хочет сказать она, но Мал вряд ли поймёт. В конце концов, ведь они борются за правое дело, пытаясь вылечить вампирский недуг. Рычание, переходящее в крики, резонирует в каменных стенах, усиливаясь в воронке винтовой лестницы. Алина мнётся на ступенях, не зная, чего стоит страшиться больше: кровожадных монстров, запертых глубоко под землёй, или же того, что с ними делают. — Первым делом, им вырывают клыки, — рассказывал ей Мал месяцами ранее, делясь произошедшим, как какой-то увиденной диковинкой на рынке. Будучи охотником до самых костей, до кончиков волос, для него подобная практика не была в новинку. Алина же крепко сжала ложку. Весь съеденный обед подкатил к горлу, ведь воображение никогда её не подводило. Она знала о змеях, чей яд сцеживают с клыков и используют в лечебных целях. Но вырвать клыки и тем самым обречь на скорую гибель? — Может, тебе стоит вернуться? — говорит Мал теперь, глядя на неё непривычно снизу, нахмурившись до появления межбровной складки. — Ты всё ещё бледная. «Всё ещё». Расплывчатое понятие для пары недель, в течение которых Алина никак не может прийти в себя, снедаемая слабостью, плохим аппетитом и дурным настроением, поскольку из-за первых двух переменных все занятия пошли волькре под хвост. В Гильдии никто не будет носиться следом с серебряной ложкой супа. Шея начинает зудеть. Прямиком в том месте, куда ранее вонзились вампирские клыки — клеймом, пускай невидимым для других, но всё ещё ощутимым самой Алиной. Иногда проскальзывает в сознании ядовитая, мерзкая уверенность, что кто-то сможет увидеть так и не сошедшие до конца следы; кто-то догадается, что с ней происходит. Но справедливости ради, даже жертвы вампиров, которым свезло остаться в живых, едва могли жаловаться на столь долгое недомогание. Правый висок простреливает болью, отражается эхом во втором. Пройдёт десять минут — стальным обручем стянет весь лоб, сжимая височные кости. Алина подавляет порыв скривиться. Зато мысленно шлёт с десяток проклятий, зная, что адресом не ошибётся. — Я очень там нужна? — спрашивает она, поддавшись собственному малодушию, дурному самочувствию и пониманию, что её вполне может вывернуть там, внизу. Где вампиры — вовсе не грозные хищники, а бабочки под стеклом. Разобранные по частям, порой выпотрошенные, дабы удалось добыть тот или иной заветный орган для приготовления последующих вытяжек. В горле противно плещутся остатки завтрака. Взгляд Мала смягчается. — Не переживай. Я скажу Апрату, что ты всё ещё не поправилась. — И он не допустит меня к патрулю, — бурчит Алина, утыкаясь носом в наброшенный на шею шарф. Ещё одна мера предосторожности из-за собственной обострившейся паранойи. Она проспала в часовне до глубокой ночи, прежде чем смогла заставить себя разлепить веки и подняться. Мир кружился, подобно крупным хлопьям снега. Чудо, как она не свернула себе шею, спускаясь по каменным ступеням. После, оказавшись в своей комнате, Алина пару часов отмокала в лохани, смывая с себя чужой, впитавшийся, казалось бы, даже в волосы запах, до тех пор, пока вода не остыла окончательно. «Твоя кровь. Так же губительна, как солнечный свет». Голос ввинчивается в сознание, перекручивает внутренности. Алина подавляет порыв схватиться за клинок и развернуться, как если бы вдруг Дарклинг выдохнул ей в затылок: морозом, кровью, вечностью. — Я сам тебя не пущу, если ты будешь так же по стенке передвигаться, — говорит Мал, заставляя сбросить с себя морок, выдохнуть. — Иди прогуляйся. Или отлежись. От Боткина я тебя точно отвадить не смогу, имей в виду. Алина закатывает глаза. Вечером её точно ровным слоем размажут по каменной плитке внутреннего двора. Прямиком под всеми окнами, чтобы и новичкам, и матёрым охотникам не было скучно. — Пойду, поищу какое-нибудь симпатичное надгробие, — удаётся пробурчать, прежде чем новый раскатистый рык поднимается из недр башни. Алина комкает в пальцах плащ. И даже Мал немногим, но бледнеет. Кого им удалось схватить на этот раз? Кого-то достаточно сильного? «Скажи, что бы они сделали, попадись им я? Что бы ждало меня? Сожжение заживо? Серебро в вены? Или же бы меня четвертовали, а останки разложили в разные оцинкованные ящики, дабы уж точно не вернулся? Ты бы стояла в первом ряду, о жестокое светило?» «Замолчи!», — хочет закричать Алина. Постучать себе по голове, выбить оттуда этот вкрадчивый голос, нашёптывающий ужасающие в своей правдивости вещи. — Пойду, проветрюсь. Увидимся вечером, — удаётся выдавить и развернуться. Впереди десятки ступеней, завинчивающихся спиралью. И, даже несмотря на плохое самочувствие, Алина знает, что ни на секунду не остановится, чтобы отдышаться.

***

Она надеется, что сможет перекусить в общей столовой. Пускай аппетитом похвастать сложно, но Алина лелеет мысль о кремовых булочках. От сладкого ей точно должно стать легче. Против воли в голову вновь лезут воспоминания о той ночи. Алина и теперь может влёгкую вообразить, где были руки Дарклинга; как он держал её и как его острые клыки прошлись по шее, прежде чем пронзили кожу. Она помнит, как всё тело пронизывало дрожью от каждого сделанного им глотка; собственную слабость, накатившую приливом, и необходимость оттолкнуть или же прижать к себе ещё пуще. Сотворённое ими грозило казнью для самой Алины. В самом благоприятном исходе её бы просто заклеймили и вышвырнули за стены крепости на потеху вампирам или же, что куда вероятнее, на скорый ужин волькрам. И никто не стал бы ей, заклеймлённой предательницей, помогать. Солнечный свет режет по глазам, вынуждая закрывать лицо локтем, пока Алина пробирается из башни в общий корпус, минуя площадь, на которой не так давно состоялась публичная казнь. Где-то до сих пор рдеют пятна крови. Но, благо, убрали деревянный помост, а тела на сей раз не стали выставлять напоказ. В свой первый день в столице она и Мал застали на этом же месте вампира, повязанного меж двух столбов серебряными цепями, не позволившим ему вырваться. Погода тогда не была милостива, и по площали разносился запах горящей плоти вместе с отколупывающимся пеплом. Вампир рычал, рвался и лишь в самом конце — стонал. Как выяснилось позже, то было посланием высшим родам вампиров. Ныне Алина задумывается, как отреагировал Дарклинг на такую жестокость? Хотя и знает ответ: ещё большей жестокостью. «А вы никогда не пытались с нами договориться». Она яростно мотает головой, поднимаясь по ступеням. Договориться с вампирами? Не смешите серебряные клинки.

***

Как и ожидалось, тем же вечером усилиями Боткина её размазывают ровным слоем по каменной плитке. Собственное дыхание опаляет лицо, как если бы Алина оказалась в сердце кузницы. Щёки жжёт стыдливым жаром, пока она пытается отдышаться, уперевшись влажными ладонями в колени. — Старкова, обычно прогресс подразумевает улучшение, — раздаётся насмешливый голос над ухом, вынуждая вскинуть голову. В надежде заехать затылком по чьему-то любопытному носу. В конце концов, именно Руби была той, кто поспособствовал её очередному промаху безо всяких на то сожалений или, ха, упаси святые, милосердия. Алина оскаливается в ответ, жалея, что отложила деревянную палку, служащую взамест меча. — Руби, обычно увеличение возраста подразумевает наращивание мозгов, но что-то здесь я ничего подобного не наблюдаю, — отбивает на одном дыхании, ощущая, как проклятая одышка не даёт сделать следующий вдох. Алине всё равно, если на них все смотрят, а над ней, как обычно, посмеиваются. Неуклюжая и слабая — те слова, что следуют за ней по пятам. Руби скрещивает руки на груди, прищурившись. Светлая коса растрепалась, образуя ореол над её головой. Алина старается не думать о том, что то и дело косится на её ладную фигуру, вспоминая, как эта девушка стремилась набиться ей в друзья, стоило им с Малом приехать в столицу. А вспоминать о тех же встречаемых ею вампиршах и вовсе не хочется. Только если в планах числятся похороны собственной самооценки. — Если ты в состоянии только языком трепать, то советую сначала отлежаться в лазарете. Или вовсе не занимать здесь чьё-то место, — отзывается та резко и отворачивается, чтобы вернуться к тренировке, оставив Алину кусать губу и мысленно швырять проклятья. Стоит ждать, что Боткин отчитает её, но он молча наблюдает, пока Алина возвращает инвентарь на место, косясь на стойки с настоящим оружием. Мышцы начинают ныть, а то и вовсе дрожать при одном только намерении взять в руки что-нибудь потяжелее. Алина понятия не имеет, куда делись все её силы. Пускай и изначально их было не так уж и много. — Девочка иссушенная, — вдруг говорит он совсем близко. Алина вздрагивает, поворачиваясь. — Это временно. Я приду в себя, — заверяет поспешно, хотя даже не знает о корне самой проблемы. Боткин качает головой. Смотрит внимательно, как под кожу лезет. — Если девочка думает, что никто не видит, это не значит, что этого не видит Боткин, — припечатывает он со своим неизменным шуханским акцентом, и Алина только чудом не отшатывается, что только бы подтвердило сказанное. Он знает? Понял? Догадался? Видел следы? Не может быть. И откуда ему знать, что такое могло стать следствием укуса вампира? О святые, как она хочет найти Дарклинга и стесать кулаки об его лицо. Она тихо выдыхает, сквозь сжатые зубы, и заставляет себя стоять ровно. — Я буду в порядке. Но не надо убирать меня с дежурств, — говорит, а после уходит с площадки как можно быстрее. Ей нужно найти этого проклятого вампира.

***

Сон не идёт третий час, заставляя веретеном елозить по отвратительно горячей постели. Алина не знает, как ей лечь, куда ей лечь, чтобы, в конце концов, удалось хотя бы немного подремать, дав организму злосчастную передышку. В ином случае можно забыть о патруле, о поисках Дарклинга, о необходимости узнать правду. Только какую? Что он имел в виду, говоря об её крови? Почему она столь слаба? Ей бы думать о чём-то глобальном. Например, о дальнейших вампирских планах? О собственном положении, о своих взаимоотношениях с Малом, натягивающихся цепью из-за растущей пропасти между признанным охотником и всё ещё не посвящённой ученицей — всём том, что в действительности должно беспокоить Алину Старкову. Только её разум отказывается обдумывать подобное, предпочитая обсасывать косточки пережитого, из раза в раз возвращаясь в часовую башню, к танцу пылинок в солнечном свете, ожогам на гладкой коже и тёмным, как агат, глазам. Почему это так важно? Руки Дарклинга, клыки Дарклинга, каждое его движение, каждое сказанное слово, тепло наброшенного на неё плаща. Алина шумно выдыхает, комкая в пальцах одеяло. Заставляет считать про себя проклятых кровососов, серебряные клинки и любую другую чушь. Но на зыбкой грани яви и сна ей вновь слышится знакомый, гладкий, как стекло, голос, повторяющий всё ту же, набившую оскомину в мыслях фразу: «Твоя кровь. Так же губительна, как и солнечный свет». И, проваливаясь в желанное забытье, последним Алина Старкова чувствует, как чужие пальцы гладят её по щеке.

***

Вдохнуть удаётся с трудом. По всем ощущениям, на грудную клетку наваливается морская толща, не позволяя парусам лёгким расправиться. Чудится, как бронховы ветви задевают, расцарапывают. Чудится, конечно. При полученных ушибах, конечно, и не такое почудиться может. Алина могла бы похвастать, что, рухнув с проклятой крыши, смогла сосчитать все звёзды. Да только не на небе, а те, что вспыхнули перед глазами, когда её тело столкнулось с землёй. Проклятые вампиры. Она разлепляет пересохшие губы, чтобы раздражённо и сипло выдохнуть. Возможно, она бы даже выругалась, но голос наверняка подведёт, как до того Алина подвела саму себя в слепой убеждённости, что погоня в одиночку — просто ошеломительно потрясающая идея. — От тебя пахнет им, — прошипела ей вампирша, сверкнув синими глазами, с такой злостью, что этой волны должно было хватить, чтобы Алину смело с края, как подхваченное немилосердным ветром пёрышко. Но, в отличие от лёгкости пёрышка, её сбросило с меньшей аккуратностью и безо всякого изящества. Зоя. Так зовут ту, на кого она вздумала поохотиться в стремлении выспросить, как найти Дарклинга, если старые способы, именуемые то ли везением, то ли какой-то проклятой интуицией, не сработали. Алина поднимает веки, устремив взгляд в серый потолок. В лазарете настолько тоскливо и убого, что ей хочется уползти прочь даже побитой, прямиком на животе. Сизый свет льётся в окна, позволяя разглядеть все трещины на стенах, отколупывающуюся краску с деревянных шторок между койками и поникшие листья одинокого цветка на подоконнике. Кроме неё здесь больше никого нет. Только сама Алина, чувство собственного не-достоинства и периодически заглядывающий Апрат, своим присутствуем пробирающий до самых костей. Сломанных и не очень. Алина косится на тумбочку с оставленным на ней стаканом воды. А ещё книжкой, которую ей ранее притащил Мал. Было сложно смотреть ему в глаза, и Алина только порадовалась, что в сон её клонило сильнее из-за всех выпитых обезболивающих настоек и особо поговорить им не удалось. — Скоро будешь как новенькая, — сказал он ей сонной, но даже преувеличенная бодрость в словах не могли скрыть его злость: на саму Алину, вампиршу или то, что его, бравого героя, не оказалось рядом — почём Алине знать? Она поджимает губы, косясь на красный корешок «Жития святых», ощущая странное отторжение и полное нежелание читать истории, которые когда-то вызывали в ней подлинное восхищение. Та вампирша. Она взревновала, ощутив на Алине запах Дарклинга? Разозлилась, несомненно, пускай в самом начале встречи была настроена, как и всякий высший вампир, играть в кошки-мышки. Возможно, она бы выдрала распластанной на промозглой земле Алине глотку, не поспей в тот миг выпущенные Руби арбалетные болты. Ещё одна причина, по которой хочется убить эту синеокую сволочь, шмыгающую по крышам столицы. К тому же, схватив её, можно было бы добиться гораздо большего, чем нанесённые серебряным клинком раны, которые уж точно успели зажить, в отличие от ушибов Алины. — Она бы ничего вам не сказала, даже сдери вы с неё кожу, — знакомый голос шелестит ветром, да только Алина знает, что все окна в лазарете заколочены, а дверь и вовсе заперта, дабы слишком бравые охотники не смели ковылять мстить прямиком с операционных столов. Алина медленно поворачивает голову, вглядываясь в царящий в противоположном углу мрак. И, хорошенько проморгавшись, её сердце пропускает удар: силуэт сидящего в кресле Дарклинга вырисовывается едва-едва, но глаза — серые, слишком светлые ныне — мерцают зловеще и потусторонне, чтобы в голове тут же всплыли все услышанные в детстве истории о чудовищах, поджидающих в темноте. Наощупь найдя под одеялом оставленный Малом кинжал данью их прошлому, где двое сирот не желали оставаться без оружия даже во сне, Алина силится сесть. — Ты. Дарклинг во мраке наклоняет голову. Сложно сказать, не собираются ли тени вокруг него самого или дело всё же в освещении. Или в том, что Алина слишком хорошо приложилась обтянутой ныне бинтами головой, чтобы попросту прозевать присутствие противника. — Как давно ты здесь? — Достаточно, чтобы узнать, что охотники нынче очаровательно сопят во сне, — отвечает он и, кажется, жмёт плечами. Тени медленно отступают, позволяя увидеть больше, и Алина как никогда ненавидит это снисхождение. — Как ты вообще… — она едва не задыхается от осознания происходящего: первородный вампир в стенах Гильдии. В тех стенах, где обучают тех, кто уничтожает ночных чудовищ; где в недрах башни этих чудовищ кромсают, дабы добраться до самой сути вампиризма. Услышь Дарклинг сейчас хотя бы отдалённое эхо чужих криков, какова вероятность, что от башни останется хотя бы камень? — Время идёт, а люди всё так же уверены в своих возведённых стенах, — отзывается тот. — В знаках, которые вы рисуете, которые, как вы думаете, должны нас изгонять. В святой воде. В чесноке, который вы развешиваете на любые крючки, — и стоит покоситься на связку, висящую подле дверей. — Да, в ваших дверях есть серебро, как и в решетках на окнах. Но даже у Гильдии нет столько средств, чтобы залатать все бреши. Он усмехается так отвратительно в своём самодовольстве, что хочется распороть эту улыбку. Его же клыками. — Браво. Что, пришёл позлорадствовать? Или проголодался? — яд кипит на языке, пузырится каждым словом. Она всё же садится, ощущая тяжесть каждой окаменевшей мышцы. — Твоя подружка доложила о том, как размазала меня, и ты решил сам убедиться? Закончить ею начатое? Кажется, она была крайне недовольна тем, что от меня пахнет тобой. Можно было бы закричать. Бросить стакан в стену, чтобы шум наверняка кто-то услышал и явился в лазарет. Чтобы она не оставалась один на один с древним чудовищем, да только Алина, несмотря на оголившиеся инстинкты, не желает его бояться. Дарклинг мог бы убить её во сне. И в эту секунду тоже мог бы. И мог бы ещё тысячу раз, отрывая от неё по кусочку. Она знает, насколько вампиры смертоносны, когда им надоедает играть с едой. Только на сей раз без клинка в сердце ему уйти не удастся. Пусть только попробует. — «Моя подружка» ответила за свой поступок, можешь быть спокойна, — отвечает Дарклинг, поднимаясь на ноги. Слишком медленно, позволяя видеть, считывать каждое движение. Алина криво улыбается, глядя на него снизу и стараясь не думать о собственном виде. Благо, она себя и в зеркало не видела, чтобы ужаснуться раздробленности той, кто, в общем-то, может не страшиться волькр. И прочих вампирских чар. Так уж себе особенная охотница. — И что это значит? — пальцы сжимают рукоять клинка, но как же мало в них силы. Темнота следует за Дарклингом, когда он присаживается на край койки. Словно воистину явившись её проведать. В своём обличии тёмного лорда, выглядит он как нельзя неуместно среди пошарпанных стен, больничных шкафов, забитых склянками из тёмного стекла, и самой Алины, наверняка бледностью соревнующейся со всеми обескровленными вампирами телами разом. — Это значит, — мягко произносит он, — моя милая охотница, что никому не позволено тебя трогать. Лёгкая улыбка вырисовывается на его губах. Достаточно зловещая из-за выступающих клыков, но сама фраза прокатывается иглами по коже: заложенным притязанием, которое вот-вот отгремит в следующих словах. — Кроме меня. Алина сжимает челюсти так крепко, что их начинает ломить. — Не думай о себе слишком много, я не твоя игрушка, — и тянется к стакану с водой. Иначе голос её точно подведёт. И, даже не видя, она уверена, что Дарклинг следит за каждым сделанным ею глотком. — Оказывается, чтобы найти тебя, мне надо было столкнуться с одной из твоих пешек. Я это учту. — Могла бы просто позвать меня. — И ты бы пришёл? Не убоявшись ловушки? Не смеши меня. — Говорит благородная охотница, явившаяся спасти вампира и нарушив тем самым с десяток ваших глупых охотничьих заповедей. Дарклинг тянется к ней рукой, вмиг заставляя отшатнуться. — Ну же, — он цокает, вытирая каплю воды с уголка губ Алины, пока та, окаменев, вжимается в подушку, в изголовье кровати и, кажется, в сами камни башни. — Ты пришла ко мне, когда я был… в беде. Я говорил, что плачу поступками. Только блеск его глаз говорит Алине совершенно об ином. Вампирский голод — то, что нельзя научиться распознавать; то, чему нет теоретического объяснения ни в каких учебниках или рассыпающихся пылью трактатах, но она, как ни странно, совершенно точно его чувствует. В каждом взгляде и движении, словно Алина Старкова — желанный глоток той же воды или ароматный кусок мяса. Отвратительно. — Я в беде с того самого мгновения, как позволила себе слабость в отношении тебя, — шипит она, сжимая в пальцах стакан. Слишком велико желание разбить его о чужую голову, разодрать осколками лицо. Или же свои руки. Как далеко простирается голод древнего монстра? Слизывал бы он кровь с её ладоней? — Что ты сделал со мной? Ты иссушил меня. Так сказал Боткин. Наверное. Дарклинг замирает, как могут замереть только вампиры: так останавливается время и, кажется, сама жизнь стынет в жилах. — Я бы сам хотел знать, — наконец, отвечает он, что и поверить бы этой растерянности. — Но пока у меня нет для тебя ответов, моя милая Алина. — Не называй меня так. Он смеётся. Прекрасный, ласкающий слух звук для такого чудовища. Алина вспоминает встреченную ею девушку. Безупречную, смертоносную. Наверняка обращённую самим Дарклингом — его проклятой кровью, дарующей великую силу напополам с необузданным голодом; его жадностью, стремлением подавить смертных. Она в который раз задаётся вопросом, сколько на самом деле столетий отсчитывает эта красивая оболочка с глазами вечности. Как далеко простирается сила его рода, имеет ли она отношение к зарождению волькр и всем бедам человечества. — А иначе что? Вонзишь мне в сердце свою зубочистку? — Дарклинг хмыкает, убирая волосы от её шеи и игнорируя всякое сопротивление, пока бесцеремонно оттягивает воротник рубашки. И в этот самый миг у Алины внутри всё холодеет от осознания. Следы. В лазарете могли увидеть следы от укуса на её шее. — До сих пор не зажили, — задумчиво говорит Дарклинг. Кожа вспыхивает от прикосновения его пальцев: агонией свежего ожога, и Алина стремится закрыться, сбрасывает его руки, как ядовитых змей, поскольку в ту же секунду шквал воспоминаний обрушивается: ощущениями, запахами, собственным тяжёлым дыханием и тем, как она звала его, то ли требуя остановиться, то ли прося о большем. Прикоснувшись, Дарклинг буквально потянул её за жилы, наматывая их на свои длинные пальцы. Алина дёргает головой. — Не трогай меня, — рычит сдавленно, пока сама содрогается от одной только мысли, что о произошедшем могли узнать: об укусе вампира, о котором она, охотница до кончиков волос, не доложила. Дарклинг перехватывает её взгляд. Нанизывает, пригвождает, раздирает на части — Алина ощущает давление, похожее на то, которое при пробуждении не давало ей как следует вдохнуть, грозясь раздавить рёберные кости. — Думаешь, я выпью твоей крови, просто коснувшись укуса? — с отвратительным спокойствием интересуется он. — Мне уже хватило твоего укуса, — Алина выставляет клинок, направляя Дарклингу в лицо. — Зачем ты пришёл? Тот не обращает на серебро, вполне способное навредить любому вампиру, никакого внимания. Если бы Алина в действительности угрожала ему зубочисткой. — Я уже дал понять, — он отворачивается с легкомысленностью хищника, совсем не воспринимающего своего противника всерьёз. — Пришёл убедиться, что ты в порядке. Алина собирается высказать ему всё, что думает о заботе проклятых монстров, но Дарклинг кладёт ей на колени что-то, завёрнутое в ткань, и слова спотыкаются друг о друга. — Это что… — она то ли спрашивает, то ли нет, но глубоко вдохнув, уже догадывается. Развернув ткань, поднимает неверящий взгляд на Дарклинга. Наверное, выглядя совершенно нелепо, глупо и… — Ты принёс мне… булочек? Звучит как бред сумасшедшего. Но Алина опускает взгляд, поднимает взгляд. Ничего не меняется, кроме того, что Дарклинг по-прежнему наблюдает за ней. С тем же хищническим спокойствием, мерцающим в кварцевых озерцах глаз. Алина закусывает изнутри щеку, глядя на разложенные на коленях, о святые, булочки. Те самые, о которых она думала совсем недавно, в надежде как-то себя приободрить. Как такое возможно? — К пострадавшим ведь не приходят с пустыми руками, — замечает Дарклинг безо всякой насмешки. Святые, ей даже чудится мягкость в его интонациях. Алина опускает голову, совершенно не зная, как реагировать на подобное проявление заботы? Усыпления её бдительности? — Они отравлены? — на всякий случай интересуется она, пока руки тянутся к мягкому тесту, присыпанному сахарной пудрой. Откуда он их вообще взял? Алина пытается представить мелькнувшую в общей столовой тень, умыкнувшей с железного подноса и из-под носа выпечку, и ощущает себя полной дурой. — Все вопросы к вашим поварам, — Дарклинг пожимает плечами. Свет из окон добирается до него, но тени не дают как следует прикоснуться к его коже, высветлить больше нужного и, возможно, даже оставить ожог. Алина в неверии тычет пальцем в пышный бок булочки и мотает головой. — Ешь, — велит Дарклинг, и будь она восприимчива к его чарам, то уже вцепилась бы зубами в тесто. Возможно, стоило бы посопротивляться больше нужного. Или всё же вонзить кинжал ему в это показательно открытое горло в воротнике чёрного плаща, но Алина, ощутив всю горечь скопившейся усталости, сдаётся. — Ты отвратительный. — Так себе благодарности. — Ненавижу. — Вкусно? Жуя, Алина бросает на него уничижительный взгляд. И не может соврать, на мгновение довольно жмурясь. Потому что, будь проклято всё сущее, вкусно. Настолько, что ей печёт глаза: от жеста со стороны ночного монстра, убивающего людей десятками, но явившегося, чтобы проведать её. Отплатить за проявленное ранее милосердие. В голове эхом звучат крики запертого в недрах башни вампира. И в этот самый миг ей становится стыдно. Дарклинг вдыхает. Глубже, слишком заметно. — Ни слова, — Алина глядит на него исподлобья, вновь задумываясь о каждом полученном ушибе, расцветающих всеми цветами на её теле. — Я не желаю знать, что ты там унюхал. — Ты бы удивилась. Потянувшись к следующему ароматному кусочку теста со сливочным кремом внутри, она замирает. И гораздо позже не позволит себе вспомнить, что сердце пропустило удар при взгляде на Дарклинга, в тот миг смотрящего в сторону окна. Так выглядит вечность, наблюдающая за ходом времени. Так выглядит искра человечности, пойманная светлячком в ладонях. — Хочешь? — наконец, тихо спрашивает Алина, не уверенная, что не покрылась красными пятнами от нелепости собственных ощущений. Вампир. В лазарете Гильдии. Навещает охотницу, которая ранее накормила его собственной кровью. Если она выживет по итогу этой истории, то сможет рассказывать её, как анекдоты. (Но никогда и никому она не рассказала бы о том, как содрогнулась от чужой потусторонней и в то же время уязвимой красоты, созданной кровожадной вампирской природой, дабы разбивать ею и пожирать людские сердца.) Дарклинг, взглянув на неё, качает головой. — Попробуй. Пожалеешь, если не сделаешь, — Алина хмыкает, не зная, куда деться от своей же растерянности. Дарклинг, медля долгие секунды, кивает самому себе. И наклоняется, чтобы накормить себя с её рук. Алина прерывисто охает, поскольку на короткий миг её пальцы оказываются в чужом рту, обласканные горячим, влажным языком. Дарклинг слизывает крем с её кожи и выпрямляется, смакуя полученную сладость. Воздух густеет, становясь похожим на кисель, и Алина, так и сидя с вытянутой рукой, уверена, что в следующую секунду от неё останется только кучка пепла. Дарклинг облизывает губы, не сводя с неё глаз. Мелькают выступающие и, казалось бы, удлинившиеся клыки. Дикий голод пульсирует в потемневших глазах, когда, улыбаясь, он говорит: — Вкусно. Но ты вкуснее.