Обманутый
10 июля 2022 г., 03:02
Осенний ветер зверем завывал в печной трубе обеденной залы, тихо и устало. Кощей слушал его, размышляя, что брось он кусок хлеба в глотку печи, смолкнул бы зверь? Ему представлялось существо тёмное, со свалявшейся шерстью и огромной пастью. Но вот внимание Кощея перетянул на себя спор сидящих рядом, и зверь остался умирать в одиночестве — буря снаружи постепенно стихала.
Гул детских голосов рассеивался в пространстве, становясь белым шумом — бессмысленным, но успокаивающим. Почти не притронувшись к еде, лишь ковыряясь ложкой в тарелке, Кощей слушал других детей, он не смеялся вместе с ними, не вступал в спор, но даже так он отчего-то всё ещё оставался их частью. Ему что-то иногда говорили, приглушенным шёпотом обсуждали группу детей за соседним столом, и то, как их отчитывал учитель философии. Всплеск смеха прервался звоном колокола — обеденное время кончилось, снова начинались занятия.
Учебные комнаты находились в другой постройке, до которой нужно было успеть дойти до начала урока. Впереди был длинный коридор, два пролёта лестницы, потом нужно было сделать шаг вправо, чтобы не споткнуться о выбоину в полу, и ещё пять ступеней, две из которых можно было перепрыгнуть, чтобы оказаться в учебном крыле. Каждый поворот и пролёт, каждую щель и царапину на каменных ступенях Кощей знал наизусть.
Дом был для него отдельным миром — слишком большим для столь малого количества людей. Стремившиеся в небо шпили зданий, соединённые между собой широкими коридорами, перераставшими в лабиринт, оберегали мельтешивших внутри детей. Высокие потолки и прочные стены тяжёлым покрывалом оберегали их от окружающего мира, часто оказывавшегося враждебным, особенно к детям.
Каменные морды, поверженных в прошлом чудовищ, спрятавшиеся в глубоких нишах, провожали детей мёртвыми глазами. Кощей знал имя каждого и точную страницу учебных книг, на которых рассказывалось, как именно был сражён монстр, и меч какого героя Столицы и Цитадели вынес тому приговор.
Голова существа, сделанная из белого — казалось полупрозрачного — камня, не скалилась на зрителя, но приоткрыв рот с мелкими зубами, смотрела вверх непропорционально большими глазами. Иллюстрация в учебной книге демонстрировала тело этого существа в разрезе — отличные от человеческих органы и дыхательная система. Следом шли строки, которые Кощей помнил наизусть: «…пришедшие из-под земли обернулись людьми, прикрывая истинное лицо своё, обезображенное вечной тьмой подземелий. Взыграла зависть в их сгнивших душах, и возжелали они благодати Богов, недоступной грешникам и порождениям нечестивой силы, захотели стать с людьми рядом, но раскрыты были их помыслы…».
На следующей странице была уже другая иллюстрация другого поверженного монстра — бюст которого так же можно было найти дальше по коридору — и строки, не менее торжественные: «Порождённые грехом человеческим, стали они наказанием решивших приблизиться к Высшим и Сильным, и были повержены ради блага и успокоения душ чистых…»
Такие существа и «монстры» были интересны Кощею лишь с исследовательской точки зрения — строение их тел, язык и образ мышления. Страницы учебников же были чаще полны лишь помпезностью и вечной благодарностью Столице и Цитадели, за спасение от чудовищ, ложных кумиров и от еретиков, посмевших пойти против истинной природы вещей и Богов. Истории о великих свершениях было интересно лишь слушать, но не заучивать после каждую знаменательную дату и имена всех героев-победителей.
В церковной пристройке вновь прозвенел колокол — начинались занятия.
***
Дни были одинаковы, безопасны и понятны. Ежедневные занятия, утренняя и вечерняя молитвы, тихие разговоры за столом во время еды и пару часов свободного времени перед сном. Кощею было этого достаточно. Было лишь то одно единственное, что не подчинялось твёрдому и неизменному распорядку жизни. То, чего как оказалось, ему не хватало, что завлекло так сильно, что сбивало с толку. «Понятность» и разграниченность жизни ускользали сквозь пальцы, а Кощей безуспешно пытался вернуть контроль. Вот и теперь, время ужина подходило к концу, а он ждал, от нетерпения щелкая пальцем по деревянной ложке. — Смотрите, проклятый пришёл, — с дальнего входа без сопровождения взрослых зашёл ребёнок, а Кощей вздрогнул, чуть не уронив ложку под стол. Пришёл. Кощей отвёл взгляд, а его толкнули в плечо и над ухом раздался шёпот одного из детей: — Неужели боишься? Кощей не боялся, ему было даже немного жаль одиночку, что сел на самый край пустой скамьи, словно боялся потеснить кого-то, и согнулся над тарелкой так, что казалось ещё чуть-чуть, и нырнул бы туда носом. Кощей старался не смотреть в его сторону, но знал, что у того на лице коричневые брызги — веснушки, а воротник рубашки был сбит на одну сторону. — Его? Да ни за что, — Кощей поморщился. Не выглядел тот проклятым, да и он бы точно почувствовал — учитель Делокс говорила, что Кощей очень способный и лучше всех остальных может чувствовать «грешное» в людях. Кощей знал, что он лучший, лучший среди них всех. Поэтому «проклятого» он не боялся. Да и окажись тот проклятым, разве смог бы он сделать ему хоть что-то? Щуплый и угловатый, тот, казалось, вообще не был способен драться, что уж было говорить о магии — его тело бы попросту не выдержало её. Проклятый был нелюдим. Если кто-то из детей, подбадриваемый сидевшими рядом, становился достаточно смел, чтобы кинуть в того куском сухаря или огрызком яблока, то проклятый в ответ никак не реагировал. Остановить их Кощею в голову никогда не приходило, каждый раз он просто наблюдал, надеясь лишь, что уж на этот раз проклятый как-нибудь да отреагирует. Но снова — ничего, ни поворота головы, ни слова в ответ, ни единого движения, словно живая статуя, тот заканчивал есть и так же молча выходил из залы. От разочарования, Кощей и сам иногда подумывал кинуть в того чем потяжелее. Может тогда бы проклятый отреагировал?***
Оказаться в Доме можно было по нескольким причинам. Ребёнка могла привести семья, оказавшаяся неспособной прокормить лишний рот, или беспризорника, голодного и просящего милостыню, могли подобрать служители церкви при Доме, лекари выходившие в город или в близлежащие деревни. Сейчас в Доме было всего четырнадцать детей — Кощей всегда отмечал, когда в Доме появлялся кто-то новый. Кощей считал себя особенным случаем — он жил в Доме с раннего детства, он был первым и видел, как приводили каждого из детей, запуганного, голодного или раненого. Как попал к ним проклятый он не видел. Дети знали о проклятом слишком мало. В какой-то момент тот просто начал появляться в обеденном зале, и в тот момент, для Кощея система перестала работать, перестала быть понятной — ведь он чего-то не знал. Говорили, что проклятый был сыном ведьмы или женщины, спутавшейся с демоном, ребёнком преступников или обычным попрошайкой. Ни в одну из легенд не верили до конца. Проклятого не понимали, а значит боялись. Проклятый не учился вместе со всеми — его встречали лишь в обеденной зале, где кто-то из учителей оставлял ему порцию еды, или иногда в бесконечных коридорах между занятиями. Каждую короткую встречу, дети чувствовали от проклятого едкие запахи трав, неприятные и незнакомые им. Он не спал вместе со всеми в общей спальне, из-за чего лишь сильнее отдалялся от остальных. — Интересно, где он живёт? — сидя на уроке словесности, Кощей задал этот вопрос тихо, так, чтобы услышал только сосед. — Тут, где же ещё, снаружи бы он не выжил. На говоривших прикрикнул учитель, и оба замолчали, опуская головы в книги. Дом стоял в окружении леса, отсекавшего его от нескольких маленьких деревень в округе и всех тех людей, что жили «снаружи». Расплывчатого «снаружи» дети боялись — у многих была своя история и веские причины бояться мира вне безопасных стен. Кощей же не знал жизни вне Дома, поэтому для него внешний мир был тем, каким он был в книгах, в рассказах учителей и детей — плоской картинкой, на которую можно было только смотреть издалека. Проклятый тоже был картинкой, только узнать его было проще чем то, что «снаружи», его можно было увидеть так близко, что получилось бы рассмотреть протёртые на локтях рукава рубашки, но никогда Кощей не слышал его голоса, не заговаривал с ним и не подходил. Неизвестность привлекала, как нерешённая задача, формулу к которой никак не получалось подобрать. Заговорить с ним Кощей не мог из-за ощущения, что не он должен был подойти первым, а проклятый, поэтому он ждал и надеялся, что когда-нибудь, тот будет учиться вместе со всеми, перестанет быть «проклятым», а станет таким же, как остальные — понятным. Шанс не представлялся, а терпение пересиливало страх перед правилами, безотказно работавшими для Кощея всю его жизнь. В тот вечер, после ужина, Кощей ждал, пока доест проклятый — тот всегда старался есть быстро, словно торопился куда-то — чтобы пойти за ним следом, и если не заговорить первым, то хотя бы узнать, где тот ночует. На этот раз проклятый даже не взял в руки ложку, лишь безразличным взглядом смотрел на еду. Через несколько минут он поднялся со скамьи и, медленно, словно шатаясь, вышел за двери. Кто-то из детей с презрением назвал его неблагодарным, но Кощей уже не смотрел на остальных, он встал из-за стола и побежал следом. Идти пришлось медленно и осторожно — Кощей боялся, что проклятый его заметит, но тот, казалось, даже не видел куда шёл. Периодически останавливаясь, тот опирался всем телом о стену и не двигался, Кощею казалось, что и не дышал вовсе. Кощей медленно шёл за ним, иногда останавливаясь за поворотом и дожидаясь, когда вновь будут слышны тихие шаркающие шаги. В какой-то момент раздался голос взрослого, спугнувший смелость Кощея. До боли вжимаясь лопатками в каменную стену, Кощей перестал дышать, словно бы если его обнаружили, то в то же мгновение всё закончилось, и он не увидел бы больше проклятого. — Тета? Ты почему здесь? — Кощей узнал голос учителя Борусы. — Плохо себя чувствуешь? — Голова. — Голос проклятого сбивался. — Голова болит, опять. — Где Тектеюн? — Ушла. — Давно? — Прошлым вечером. Раздавшаяся следом тихая ругань Борусы заставила Кощея вздрогнуть — учителя никогда не позволяли себе грубые выражения при детях. — Идём со мной, придумаем что-нибудь. — Спасибо, я думал… Голос проклятого стал приглушён, словно тот и не говорил вовсе, а хрипел. Кощей не смог разобрать, что тот сказал дальше — собственное дыхание и звук сердца заглушили всё. — Ну-ну, ничего, держись, ты сильный, справишься. Кощей не пошёл за ними следом, кусая губы, он с обидой думал о том, что нужно было подойти раньше, ведь если бы он только нашёл в себе смелость сделать шаг, то помог бы именно он.***
На следующий день в обед проклятый не пришёл. Кощей ждал, высматривал, но его не было. И пускай отсутствие проклятого омрачало, в тот день он чувствовал себя обретшим тайное знание — он узнал имя проклятого. Тета. Имя казалось, могло переломиться надвое, Те — та, такое худое, хлипкое — как и сам проклятый. Кощей склонился ещё ниже над тарелкой и улыбнулся. Нет, он не «проклятый», Тета. Те-та-Те-та. Тета. Имя ему нравилось. Тета не появился ни к вечеру, ни через день, ни даже через неделю. Кощей успокаивал себя, что просто искал плохо и представлял, что когда Тета приходил за едой, то именно в эту секунду Кощей отворачивался или выходил в коридор. Именно в те секунды, когда Кощей мог свободно ходить по коридорам, такого не мог сделать уже Тета. Возможности решить ставшую перед ним задачу не было с самого начала, ведь Кощей не знал, что Тета вообще делал в Доме. Дети — учились, взрослые — наставляли и защищали, но Тета не делал ничего из этого, или Кощей просто не нашёл доказательств. Страх, что Тета ушёл навсегда, зрел внутри медленно, словно что-то тяжёлое с каждым днём всё сильнее давило на грудь и голову. В одну ночь Кощей не выдержал. Дождавшись, когда свечи погасили, и последние перешёптывающиеся сонные голоса детей смолкли, он выбрался из кровати и дрожащими от страха руками медленно толкнул дверь. В коридоре было тихо, лишь ветер выл, пытаясь забраться внутрь сквозь щели в окнах. Кощей шёл туда, где видел Тету в последний раз — он знал наизусть каждый поворот, коридор и закоулок Дома, из-за чего найти в темноте путь до нужного крыла не было сложно. Лишь страшно. Страшно, что его поймают, страшно, что Тету он не найдёт, страшно, потому что он даже не знал, тут ли ещё Тета, могло ли быть, что тот ушёл туда — наружу? Кощей делал несколько шагов, а после останавливался и вслушивался, боясь услышать голоса взрослых, но слышно было лишь его собственное дыхание и биение сердца. Тьма была другом, её он не боялся, зная, что постепенно она рассеется, а глаза привыкнут. Двигаясь вперёд и слушая эхо собственных шагов, Кощей вверялся темноте Дома, что защищал его всю жизнь, а значит, защитит и Тету. Впереди заблестело пятно света, Кощей замер, но пятно продолжало двигаться вперёд, когда, наконец, скрылось за дверью, ведущей в обеденную залу и кухни. Кощей мешкался, шаги не были шагами взрослого, но кто именно нёс лампу, он не увидел. Топчась на месте, он считал про себя медленно тянущиеся секунды, надеясь, что скоро тот, кто зашёл, выйдет обратно, но в коридоре было по-прежнему тихо. Мысленно подталкивая себя, уговаривая быть смелее, он побежал вперёд. Широкая деревянная дверь была приоткрыта, но внутри никого не было, только где-то сбоку, на кухне, слышался шум. На кухню детей обычно не пускали, лишь иногда, когда в свободные от учёбы дни они помогали взрослым убираться на территории Дома, в один из таких дней Кощею выпало работать на кухне — это помогло ему сейчас, когда приходилось ориентироваться в темноте. Свет шёл из-под полы — крышка в погреб была открыта. Свесив голову вниз, Кощей увидел маленький силуэт освещённый керосиновой лампой — Тету. Аккуратно ставя ноги на ступени, ведущие вниз, Кощей понял, что не знает, что сказать, не знает, зачем вообще спускается в холодный погреб, ведь он мог дождаться снаружи, но у него попросту не было терпения, он и так ждал слишком долго. — Что ты делаешь? — Кощей сказал это тихо, боясь, что их с Тетой услышит кто-нибудь наверху. Нога напуганного от неожиданности Теты соскользнула с лестницы, но он успел ухватиться рукой за полку, сбив при этом несколько банок. Осколки стекла разлетелись по каменному полу с громким звоном. Испуганно озираясь, Тета наконец заметил Кощея стоявшего на последней ступени лестницы. — Ты, ты зачем здесь?! Тета подскочил на ноги и, скользя по каменному полу, рванулся к Кощею. — Я увидел ты сюда идёшь… — начал было Кощей, но Тета заткнул ему ладонью рот. — Так ты следил! Следил, да? Рассказывать теперь побежишь?! Тета кричал на него, а Кощей словно и не понимал ничего, хоть и стоял тот перед ним всего лишь в нескольких сантиметрах, даже руку протягивать не нужно — он слышал дыхание, а тепло чужой ладони ощущалось на губах. Спина Теты больше не сгорблена, подбородок вздёрнут, и смотрит он прямо на него, не отворачиваясь. И голос Теты, что тогда ночью казался слишком тихим, теперь отскакивал звоном слов от каменных стен погреба. — Нет, не побегу, честно. Я просто… — Кощей бормотал отстранившись, говорил что-то, сам до конца не понимая, что именно он «просто», а Тета его словно и не слышал, лишь смотрел зло и обижено. Кощей хотел сказать что-то ещё, оправдаться, чтобы ему, наконец, поверили, но не успел. — Паршивец! — Тета ошалело дёрнулся на крик и вжал голову в плечи. На лестнице в погреб появился огонь лампы, а следом лицо эконома. Заметив, что тот замахнулся рукой, Кощей рванулся в сторону, вцепляясь в Тету и утаскивая его за собой следом. Они кубарем полетели на пол, и тут же рядом с ними, с глухим звуком, упало что-то тяжёлое. — Мелкий крысёныш! Сколько раз тебе говорил, что… — эконом осёкся, свет лампы, наконец, осветил Кощея. — Детям сюда нельзя. — Голос прозвучал ровно и слишком спокойно, это был голос так отличавшийся от того полного злобы крика, но Кощей этого не заметил — он смотрел на Тету.
