Посередине моста

- Спасибо вам за хороший конец, - Сережа улыбается, глядя куда-то в сторону мимо них всех, поднимает бокал с апельсиновым соком. Алкоголь ему долго будет противопоказан. - За ваше хорошее начало, - со смехом возражает Юля, убирает за ухо свои ярко-красные волосы. Гром бормочет, что все бы дела так заканчивались, а вообще он очень рад. Дима не говорит ничего, но через полчаса именно он заведет с Серым диалог об искусстве, и за это Олег ему благодарен. Конец, лучший из возможных в сложившейся ситуации. Они сидят за одним столом в старинной гостиной наконец-то обжитой Сережиной дачи, объединенные в одном кругу хрустального рассыпчатого света. Тикают часики-антиквариат. Два года и семь месяцев назад Олег считался мертвым и в самом деле чуть не отдал концы. Сережа сполз в психоз, пошел убивать с особой жестокостью, пытался Игоря убить и убил бы, если бы Юля с Димой не успели. Юля успела снять доказательства, и то видео отправило Сережу сначала в тюрьму, а потом - в психбольницу. Два года назад Олег вернулся в Питер, готовясь прорваться к Сереже любой ценой - вот как в их части захват баз ИГИЛа планировали - но, к счастью, пылал жаждой мести и пошел сначала к Юле. Юля, незнамо как, обратила Олегову готовность убивать в хоть сколько-то легальный ход действий. … Два года назад Сережа был в психбольнице, которую с тем же успехом можно было бы назвать пыточной. По крайней мере, суд по делу “доктора” Рубинштейна ее примерно так и назвал. Без Юли и Грома это не вышло бы. Рубинштейна бы не арестовали, Сережу бы не перевели в хорошую больницу. Два месяца назад Сережа вышел из нее в ремиссии. Он был невменяем при совершении преступлений - в остром психозе он был - и значит, что перед законом Сережа чист. И сейчас они здесь, звенят бокалы, салаты съедены, и утка по-пекински удалась, и можно вспомнить Димину любимую поговорку про стаю. Олег не знает, что там будет в новом начале - последние два года измотали его сильнее всех горячих точек - но конец в самом деле хороший. - …Это петербургский модерн, 1910е годы, дом изначально принадлежал роду графов Ростовцевых, - вдохновенно вещает Сережа, опять глядя куда-то мимо. - Когда я его купил и организовал реконструкцию, я так и представлял себе такой вот вишневый сад… Вишневый сад, который не вырубят никогда и который будет цвести вечно… Дергает плечом, говорит тише. - Теперь, конечно, удобно. Тут до клиники двадцать минут вдоль залива. - Главное - ты не сделал здесь евроремонт, - Гром присвистывает, оглядывая хрустальную люстру у них над головами, цветные витражи в высоких стрельчатых окнах, резную дубовую лестницу. - Вы еще сада не видели. Там Олег сделал альпийскую горку. - Весной приеду посмотрю, - смеется Юля. - И вытяну вас, сельских жителей, на пробежку. Дальше они даже строят какие-то планы, и Сережа молчит, глядя на них блестящими глазами, и в конце вечера смотрит каждому в лицо, и повторяет много раз, как он благодарен, что они пришли, и что они сделали, и какой хороший вечер. Когда они остаются одни, он повторяет Олегу то же самое раз сто. Как он его любит, как он благодарен, что Олег жив, и что Олег для него сделал, и как он, Сережа, никогда не может отблагодарить, и как он его любит… У Олега затекает рука. Сережа так вцепился в него, что это напоминает их первые свидания в клинике, когда Сережа еще не был уверен, что Олег - не галлюцинация. Но хорошо, что он рад. У него было не так много поводов для радости в последние годы. А сегодня в самом деле хороший вечер. *** С утра Олег выходит на пробежку. Сережа еще спит. Лежит тихо, дышит ровно, не откликается на тихое “Серый”, так что Олег притворяет дверь и выходит без него. Сколько он помнил, Сережа всегда - в детдоме, в их первой хрущобе, в башне “Вместе” - бесконечно ворочался, ерзал, просыпался от малейшего шороха. Но с другой стороны, Сережа под успокоительными. С ночи легкий мороз, легкий снежок, ветки в инее. В Ольгино тихо, и Олеговы следы - первые по новому снегу. Он добегает до залива и вдруг видит все очень явно, серые волны, старые дачи, заборы новых коттеджей, шпиль их - Сережиного - дома в конце улицы, пар от дыхания, снег на кроссовках, трехцветную кошку в чьем-то окне. Мандраж и ясность, как в Сирии перед обстрелом. Сережа никогда не спал тихо. Позапрошлой ночью тоже ворочался без конца. Олег врывается в дом, кричит “Серый!” - нет ответа. На втором этаже дверь открыта, Серый на полу. Синее лицо, черная полоса на шее, полоска рвоты на синих губах. Узел развязался, а потом и люстра упала. Олег руками разодрал этот чертов пояс от халата, уложил на пол, стал делать рот в рот; показалось, что Сережа дышит, но это выходил воздух, который он сам вдыхал. Начал делать опять, и Сережа закашлялся. Потом была скорая, коридоры районной больницы, круглое окно реанимации. Через две недели - знакомая белая с бежевым палата в Сережиной клинике. Тихо, тюль на окнах, никаких решеток, птички за окном. Сережа лежит на кровати, шея в жестком воротнике, бескровная рука под капельницей сливается цветом с простыней и еле отзывается на его пожатие. Сережа открывает глаза. - Прости. - Серьезно, это первое, что он говорит. - Зачем я на твою голову. Олег хочет сказать, что все образуется, но вместо этого получается: - Серый, ну скажи, зачем вот это все? У Сережи плохой взгляд, заваливающийся в себя. Эпилептический приступ, потом кома - бывает после сильного удушья. Спасибо, что вообще разбудили. - Не сердись, Олег, прости меня, я знаю, ты столько для меня сделал. Но это на всю жизнь - вот это все. Это лучший из возможных вариантов для меня. Когда я очнулся тогда… - Сережа зажмуривается, шепот монотонный, свистящий, неслышный, спасибо что вообще может говорить с его шеей. - … Но ты жив, ты меня вытащил, я разобрался с делами как мог, я все подготовил, на рабочем столе и пароль ты знаешь… - Сережа опять открывает глаза в слипшихся мокрых ресницах. - Ты меня вытащил. Я пытался поправить хоть что-то. Но всего не исправишь. Я не хотел, чтобы ты всю жизнь был ко мне в таком виде привязан. Олегу хочется сказать что-то поддерживающее, но вместо этого он открывает рот и начинает орать. - Какого черта, Серый! Он не на Сережу орет, разумеется, а на чертову жизнь, на чертовы последние три года и двадцать восемь лет до, на то, что не поправишь никогда, на то, что в черную дыру в Сережиной голове ему нет хода. Он не на Сережу орет, но у Сережи текут слезы, ручейками катятся по щекам, он не вытирает их, да как бы он вытер, пожалуйста. Хлопает дверь, зовет на помощь медсестра, и тут Олега очень хорошим захватом оттаскивают к двери. - Давайте вас в соседнюю палату, - шипит Камчатов, сжимая его руку так, что Олег понимает - свой опыт военного психиатра Сережин мозгоправ заработал совсем не в столицах. Олег остается в клинике на три дня. За эти три дня выясняется, что Серый, кажется, еще долго будет отходить от его истерики. И потому - “давно пора, надеюсь, сейчас и вы это понимаете” - у них на двоих будет один психиатр. Практически как психолог для пар. Если бы только их с Сережей проблемы были в отношениях. Андрей Кириллович Камчатов, главврач и основатель клиники, невысок, худощав и ехиден. С чего-то косит под старинного джентельмена - все эти жилетки под белым халатом - но от его захвата у Олега синяк. Камчатов вернулся со своей войны, какова бы она не была. У Камчатова клиника, студенты, статьи, НИИ, в кабинете мягкий спокойный свет, на кушетке плед в ромбик, фотографии с городскими видами. Олег в очередной раз за эти три года чувствует себя черти как - осколком дальней, никому не нужной войны. Вон, на Сережу наорал, это после петли-то. - Вы очень долго воевали, Олег. - глуховато говорит мозгоправ. - У вас было очень мало возможностей передохнуть или попросить о помощи. Вы выиграли эту битву. Сергей был спасен от экспериментов моего… коллеги. - При упоминании Рубинштейна на лбу Камчатова собираются морщины и сразу же разглаживаются; голос, обращенный к Олегу, такой же мягкий. - Сергей выиграл свою. Он очень быстро - для своего диагноза - вышел в ремиссию. У меня есть все основания думать, что ремиссия будет устойчивой. Он ограниченно дееспособен сейчас, но, я думаю, вам по силам через какое-то время изменить и это. У Олега с языка так и рвется злое: а ничего, что Серый убил шестерых человек, и этого ему не забудут? Ничего, что он навсегда замаран? Ничего, что у меня ни работы, ни карьеры, ничего, никого нет кроме него, Юля и Гром, конечно, друзья, но они и без меня справятся, - никаких идей, что делать?! Ну, помочь Серому встать на ноги, но тот больше хочет в могилку - и куда мне потом, опять в объятия Минобороны, спецрейсом до Идлиба?! Он не говорит ничего этого, только до крови прикусывает губу. Сережина привычка, дурная привычка. Если бы Олег в то утро свернул не в конце улицы, а у магазина - никогда бы больше не видел никаких Сережиных привычек. - Просто уже сколько времени прошло. Я надеялся, все хорошо будет, а тут вот… Камчатов поправляет очки и продолжает с той же сочувственной твердостью. - Скорее всего, Сергею с его расстройством нужно будет обращаться к психиатрической помощи. Кризисы и срывы, скорее всего, будут. Но в лучшем случае и при нужной поддержке Сергей сможет справляться с ними лучше или не доводить до их появления. - Это всю жизнь, да? - С чего-то Олег понимает, почему Серый полез в петлю. - Я знал случаи, когда на коррекцию ПТСР - а это ваш случай - понадобилось двадцать и более лет. Не непрерывно, разумеется. Тренировка новых навыков, поддержка в кризисах - но пациент наладил свою жизнь и живет ее. Очень счастливо. Я говорю это не затем, чтобы испугать вас этими сроками. Просто, если вам кажется, что нет улучшения сейчас, это не значит, что его в принципе нет. *** Ну что же, будет очень долгая кампания, повторяет себе Олег. Он не привык жить с неопределенным горизонтом планирования. Сначала было - до конца школы и выпуска из детдома. Потом - до первой сессии, которую он завалил. Потом до конца срочной. Потом до конца контракта. Потом опять. Потом до конца командировки. Потом еще одной. Потом попасть в Петербург. Потом - вытащить Серого из психушки. Это заняло два с лишним года и закончилось просто блистательно. Очень долгая кампания, и с Сережей им - опять вдвоем против всего света. То есть не совсем, конечно. Был Камчатов, который знал свое дело и вытащил Серегу в ремиссию - без особого вкуса к жизни, но зато и без галлюцинаций, психоза, свиданий по часам и бежевых стен. Был адвокат Стрельников, ему спасибо - Олег получил опеку, Рубинштейн - пожизненное, а Серый был чист перед законом, что бы он об этом не думал сам. Были Гром и Юля, конечно. И вот тут уж повезло. Без Грома и Юли Сережа так и остался бы в пыточной у Рубинштейна, и пришлось бы Олегу воровать вертолет. Гром был хороший мужик, хотя и мент; теперь они с Олегом раз в неделю ходили на спарринг. Олег подозревал, что это благотворительность с Игоревой стороны, чтобы и Волков тут крышей не поехал. Гром отмахивался: будет он с одними хулиганами махаться, так форму очень скоро потеряет, а коллег он за день и так навидается, да и не умеют они так. С Юлей Олег сдружился во время этой истории с Рубинштейном. Юля была циничная и упертая, но своя. Пару раз Олег помогал ей в ее репортажах, когда нужно было изобразить вышибалу или найти контакт в Минобороны, но больше любил, когда она приезжала на ужин. Юля из всей компании одна могла оценить - не то что могла приготовить - что такое по-настоящему правильный буйябес. Нет, были, конечно, еще бывшие сослуживцы, с которыми Олег несколько раз пил, а потом понял, что так еще хуже - для него-то командировки явно остались в прошлом. Проявились Старцев и Гамаш из детдома, тоже звали пить; появились какие-то мутные бывшие однокашники, даже однокурсники с его первого и последнего курса. Очень много народу хотят с тобой пить, когда ты - опекун и единственный наследник своего недееспособного дружка-миллиардера, который съехал с катушек, порезал кучу народу, чуть не откинул коньки и теперь вручил тебе свои миллиарды. Олег посмотрел на это и плюнул. Остались мозгоправ, адвокат, Гром и Юля. И Дима, напарник Грома, тоже иногда приходил. *** - Ты мне смотри тут, - неловко шутит Гром, вертя в руках свою кепочку. Сережа полулежит на диване, глядя в потолок, но кивает, показывая, что слушает. Его неделю как выписали с новой схемой медикаментов, и он устает от всего. - Смотри, чтобы без убийств на моем участке. Сережу как током бьет; отскакивает от Грома с ужасом в потемневших глазах, обхватывает себя руками: нет, нет, нет. Гром чертыхается сквозь зубы, протягивает руку, продолжает негромко, успокаивающе: - Серег, если б я это думал - я б с тобой не так разговаривал! Но если ты покончишь с собой, ты позволишь ему победить. Чумной совершит седьмое убийство. А ты сопротивлялся ему до конца. Тогда я не знал, а сейчас - знаю. Я вот не хочу, чтоб тебя убили. Ты постарайся, пожалуйста. Когда Юля приходит - тащит Сережу на кухню, наливает себе и ему кофе, делит на двоих испеченный Олегом имбирный пирог. Она на нервах после очередного расследования, ей хочется проговорить все еще раз, не упустила ли ничего в очередной коррупционной схеме. Сережа вообще бы не вставал со своего дивана, но идет на кухню слушать ее, сидит с полузакрытыми глазами, в нужных местах задает наводящие вопросы. Десертная вилочка неприятно лязгает по блюдцу мимо нетронутого пирога. Юля делает пометки в телефоне, потом откладывает его, глядит на Сережу пронзительным взглядом, который когда-то показался Олегу с непривычки злым. Юля не злая - просто очень внимательная. - Сереж, я хочу поговорить с умным человеком, а не избегать до конца времен слова "коррупция" потому, что Чумной Доктор пошел против нее в крестовый поход. - Я пошел сжигать людей, ты хочешь сказать, - тускло улыбается Сережа. Юля резко выдыхает, накручивает красную прядку на палец. А что тут еще скажешь. - Сереж, я знаю, у тебя был ад последние годы. Да и не последние. Дело не только в том, что ты сделал - от чего тебе пришлось отбиваться. Я когда делала то видео, сто раз подумала - как ты раньше крышей не поехал. - “Неважно, что ты упал тысячу раз - важно, поднимешься ли в тысячу первый”. Любимая поговорка моих американских партнеров, - Сережа опять растягивает губы в улыбке. - Прости, Юль. Я знаю, ты хочешь меня поддержать. И я хотел бы, чтобы твое усилие - твое, Игоря, Олега - оказалось не напрасно. Просто у меня не получается. Он еще глубже натягивает на голову капюшон толстовки, но кого он обманывает - блестят дорожки слез на щеках. - Ад был, да. Олег в первый раз слышит, чтобы Сережа хоть намекнул на это. Из сеансов с Камчатовым, из Олеговых запросов по инстанциям, из нежелания Сережи отворачиваться они по частям собирают этот проклятый паззл Сережиной жизни до “Радуги”. Мама-папа-я, счастливая семья, ему четыре, мама-папа держат за руки, солнце, день города, от лица мэра раздают наборы конфет и “Нутеллу”, на запястье отметка фиолетовым маркером - по банке в руки. Потом у мамы вылезает шизофрения. Мама смотрит в никуда, говорит с пустотой, суп выливает в мусоропровод, очистки ставит на стол. Когда легчает, сажает Сережу на колени, перед глазами альбом об искусстве. Папа сваливает в туман. Приезжает бабушка - втроем на мою пенсию проживем. Бабушка моет дочери волосы, чистит зубы, промахиваясь по деснам. Сережа давно чистит зубы сам. Потом у бабушки инфаркт, больничка, морг, маму срывает, мама боится, что заберут сына и ее дееспособности лишат. В ту квартиру они не возвращаются. Потом барак на окраине Кронштадта, комната в коммуналке, в ней психичка без родственников. Дальше Сережа помнит урывками. Кажется, какие-то мужики с недавно закрытого судоремонтного. Кажется, какая-то еда, но больше водка. Кажется, когда-то он с голода жрет поролон. Кажется, он сидит под столом, зажав уши. Кровать трясется, в стенку стучат, лысый из третьей комнаты матерится, мама воет сквозь зажатый рот. Кажется, его самого не трогали. Или нет. Но он сидел тихо. Он привык сидеть тихо. Кажется, тогда свет отрубили. Кажется, мама с широкой улыбкой у окна чиркает спичками, хочет зажечь свечу, а попадает по тюлевой занавеске - и, опустив руки, смотрит, как поднимается пламя. Камчатов говорит, что первоначальная диссоциация когда-то тогда и случилась. Заболевание матери. Насилие. Пожар. Тот месяц в ПНИ, куда Сережа сначала попал, потому что после ожоговой был совсем овощ - спасибо соцработнице, заметили, в "Радугу" перевели. Ничего этого Олег не знал тогда. Тогда Сережа не помнил, не мог говорить. Да и сейчас особо не рассказывает. - Правда, ад. Но, Юль, как я выбрался, считай, из-за двух вещей. Ну, трех. Однажды с соцработницей повезло. Потом - Олег. Без Олега я бы просто загремел обратно в ПНИ, ну и все. Знаешь, я все говорил себе, что я нитакой, что раз вокруг меня бьют и бухают, то я так не буду, я за искусство, добро и справедливость. А по итогам оказалось, что я именно что такой. Гордыня - смертный грех. Знаешь, в Средневековье писали - Юля отказывается переводить разговор на искусство. - Сереж, да, это было. Этого не изменить. И ты не можешь не думать об этом. Но дай себе хотя бы года три, пожалуйста. Сегодня очень больно, невозможно просто, но надо дожить до «не больно». Надо просто нажить новых воспоминаний. В них уже не будет тех событий и тех людей, будут какие-то другие люди. И однажды ты доживешь до того дня, когда ни разу не вспомнишь о случившемся. - Откуда ты знаешь? Юля молчит, дергает рукой прядку, еще дергает, еще сильнее. - Потому что у меня идет десятый год после моих… приключений.