Посередине моста

… - Молодой человек! Олега больно пихают в живот; какая-то бабка с тележкой костерит его почем зря - ходют тут и ходют, на людей не смотрят. Олег открывает рот, но бабку не материт. Успех. Образец сдержанности. Бабка ковыляет дальше, тележка вихляет по запаркованному тротуару у набережной. Олег зачем-то достает телефон. Там ворох сообщений - от Юли. „Уффф, ну вроде все хорошо прошло“ Скриншот - тридцать миллионов просмотров, это за два часа. Скриншот - какие-то баталии в закрытых фанатских пабликах Чумного. Как же, что делать, наш герой призвал отказаться от мести. Мемы, мемы, мемы, даже смешные. Маленькая собачка с подписью “твои проблемы с головой”, громадная накачанная собачка – “проблемы у Разумовского”. Скриншоты разлетевшихся по интернетам заголовков о “сенсационном интервью Разумовского”. “Разумовского, понимаешь” “Разумовского” “Не Чумного” Юлин мультяшный аватар - улыбка до ушей, ярко-красные волосы - такой жизнерадостный, что Олег чуть не закрывает и этот чат. „Я видел“, пишет негнущимися пальцами. „Мне однокурсники показали“ „Поздравляю“ Юля через полминуты звонит. - Олег, в смысле… Тебе Сережа что, не сказал? - Нет, - отвечает Олег. - Видимо, не посчитал нужным. - Блядь, - говорит Юля. Треск, шорохи, лязг тормозов; на заднем плане завывает аварийка. - Позвони ему, пожалуйста. - Он мне уже звонил, - отрезает Олег. - Он без меня прекрасно обойдется. - Блядь, - повторяет Юля под дуэт аварийки и авторадио. - Ты сейчас у своего юрфака? - Да. - Олег не сразу может понять, где он и что он, в сумерках ищет табличку улицы, потом узнает наконец: дурак, грифоны у моста, впереди колоннада Казанского, и сквозь нее огни и толпы проспекта. Он четыре квартала пробежал и не заметил вообще. - Нет. Я у Невского почти. - Иди через мост, - командует Юля. - Там напротив Казанского вьетнамская забегаловка, подожди там меня. Я на Восстания, но тут пробка. Олег молчит. В сумерках тускнеют все огни, и ледышка телефона у уха. Юлю почти не слышно почти. - Олег…? Олег, просто подходи туда и не делай глупостей. И отрубается. Опять звонит телефон, в уши льется с незнакомого номера: - Хотите встретить ваших близких белоснежной улыбкой? Стоматологическая клиника Дентал Плюс… - Олег обрубает вызов и даже не долбает телефоном об лед. Успех. Выключает просто и с некоторым удовольствием смотрит, как их с Сережей фото на заставке сменяется чернотой. Просто декабрь, просто четвертый час, но темнота лезет в глаза, лезет в уши – как будто везде гаснут фонари, вообще все гаснет, просто медленней, чем в телефоне. Олег поводит плечами и идет по адресу. Он устал. Юля успевает в ресторан раньше его. Машет ему из угла, где в нише у окна только их столик; мелькают ярко-красные волосы на фоне зеленых стен и бамбукового декора. - Хорошее интервью, - Олег садится за стол, и за ним волна холода. - Ждали, пока я уеду? Юля округляет глаза - ты с ума сошел? - но не говорит ничего, пока маленькая улыбчивая официантка не ставит перед ней салат, и перед ним тарелищу горячего фо бо, и стопку какой-то местной водки, и сладкий фруктовый чай вместо кофе. - Я знаю, что у тебя вкуснее, - говорит Юля очень легко, а на щеках те же красные пятна. - Давай ешь, а я буду рассказывать. Олег не глядя крошит в бульон кинзу и мяту, рвет листочки надвое, вчетверо, ввосьмеро, до зеленой крошки. На Юлю ему смотреть не хочется. - Олег… Вчера, когда ты уехал, в Сети появилась и начала курсировать довольно неприятная статейка… - Опять про него? - Про тебя. - Про наши отношения, что ли? Юля морщится, стряхивает волосы со лба, рука бесконечно заправляет одну и ту же прядь за ухо. - Хуже. Да ты не волнуйся, ее мы из сети уже убрали - поэтому, собственно, Стрельников к вам и приезжал… - Ночью? Что там было-то, Юль? - Ну, в общем, они там приплели что-то про твое военное прошлое, про твою роль как опекуна и контакты с Долиной… - В смысле – что я военные тайны, что ли, американцам продаю? Юля кивает, не глядя ерошит палочками свой салат. Бред какой, думает Олег. Я пять лет в отставке. Бред полный. Мы с амерами на земле вообще напрямую не пересекались. Точно бред. И госизмена - от двенадцати лет. А скорее от двадцати. - Бред, - соглашается Юля вполголоса. - Но в той статейке настоятельно призывали соответствующие органы устроить проверку. И намекали, что обратились по адресу уже. - Ну и как, - криво улыбается Олег, а в горле пересохло, - идти мне вещички собирать? - Выдохни, - отрубает Юля. - Никто на тебя не копает. По крайней мере, пока. Вбросила эту статью одна совсем онлайн-помойка - впрочем, у них и Билл Гейтс через „Виндоуз“ шпионит за российским ЖКХ – а вот распространять начали аккаунты… В общем, это была попытка устроить неприятности Сереже. - Опять Чумной? - Ты будешь смеяться, но нет. - Юля горько фыркает. - Просто бизнес. Менее удачливые конкуренты, которые побоялись, что от них уплывет государственный фонд инноваций… Знаешь ли, много кто заинтересован в том, чтобы он сорвался. Но до сих пор ноль реакции. - Да он новости не читает вообще, - говорит Олег. - Мы договорились - я читаю. Забота, и любовь, и доверие - и все это горчит на губах. - Это ты правильно. Но лучше бы меня попросил, - Юля улыбается невесело. - Так оно эмоционально проще. В общем, решили зайти через тебя, и намеки эти на донос в соответствующие органы… И нам нужно было очень быстро выяснить, в самом ли деле на тебя копают или это такой вброс, притом, сам понимаешь, в ФСБ запрос не направишь, и главное не подать им идею. Но это вроде выяснили, Сережа вспомнил хакерское прошлое, натравил Стрельникова на первоисточник, я тоже помогла… по своим каналам. И вот после всего до Сережи дошло, зачем вообще нужна пресс-служба. Если всем про него интересно, если серьезные места перепечатывают мутный вброс, потому что от него информации никакой, если при этом много кто хочет развести его на неадекват - то можно, конечно, скромно молчать, но лучше самому создавать свои инфоповоды. Рассказать свою историю - потому что иначе будут рассказывать за него. По-хорошему, ему нужно опять свой аккаунт во “Вместе” вести, но на это я его пока не уговорила… Олег смотрит на нее, рассуждающую о личных блогах и создании повестки, и чувствует себя очень тупым. Разумеется. Все вокруг все понимают, кроме него. И что-то, видно, у него на лице – Юля резко обрывает себя, глядит на него в упор, сложив руки замочком. - Ты понимаешь? Он дал это интервью, чтобы все отцепились от тебя. Чтобы если хотят новостей - пусть только о нем. Он молчал о тебе, чтобы никому не пришло в голову, что угрозой тебе можно… полностью вывести его из строя. На Олега накатывает волной тепло кафе, усталость, опустошение. Все, что он думал, опять оказалось неправильно. Ничто из этого не смывает обиды. - Он мог бы сказать мне об этом. Я бы понял, честно. - Мог бы, - пожимает плечами Юля. - Должен был. Я была уверена, что он тебе сказал. Он такой - я с Олегом говорил, у него дело важное, давайте постараемся как-нибудь сами разобраться. - Разобрался, - глухо соглашается Олег. - Мне кажется, он просто очень испугался, - говорит Юля очень мягко, как маленькому. - Вытащил Стрельникова и меня, дернул твоего Афанасьева… Я не очень поняла, на какой стадии было получение кипрского гражданства, американских виз и личного самолета на тот случай, если вам немедленно нужно будет уезжать из страны, но подоспел отчет от Марго - нет, на тебя не копают - и он немного успокоился. - Мне нужно спасибо сказать? - говорит Олег чужим голосом. - И извиниться. Если из-за меня такой кипеш. Хотя не очень приятно, конечно, быть объектом благотворительности. Юля смотрит на него, медленно моргая. - Подожди. Ты серьезно думаешь…? Вытаскивает телефон, накрывает его руку своей - будто он собирается убегать. Рука мягкая, хваткая, теплая, но Олег почему-то только сильнее каменеет от прикосновения. - Смотри сюда. До интервью мы гоняли отдельные вопросы, чтобы Сереже потренироваться, ну и понять, что пойдет в кадр, а что не очень влезает в концепцию - вот это посмотри и выдохни наконец - В видео Юлин голос за кадром: - Сереж, вопрос про твою нейросеть. Снято явно глубокой ночью, с мобильника на штативе: в кабинете хаос, в углу композиции бегут по экранам строчки кода, на диване ворох бумаг. Сережа нервно оглядывается, кусая губы, бегает взглядом с камеры на Юлю, на камеру, в угол, в другой угол, в пол. - Сереж, забудь вообще этот телефон. Просто говори все, что тебе кажется важным. Мы потом вместе посмотрим, что из этого лучше взять. - Вообще это была одна из немногих интересных мне задач, в которую я мог поиграться без команды разработчиков, - фальшиво-бодро начинает Сережа. Замолкает, поднимает взгляд в камеру, мучительно качает головой. В видео свет плохой; лицо пересвечено, на ярко-желтой коже проступают красные сосуды, и глаза тоже красные. - Юль, я… Когда меня выписали из клиники, мне было очень страшно оставаться дома. Мне постоянно казалось… Юль, я мог дышать, только когда Олег рядом, я распадался просто без его взгляда. У меня вообще не было… никакой, ровно никакой возможности опереться на себя - на что? На психоз? На Чумного? И пока он смотрел на меня как на человека - я мог еще быть человеком, а без этого - дезинтегрировался на месте, стекал черной жижей, как в том старом аниме… Замолкает, смотрит в пол, раз за разом компульсивно стряхивает челку со лба. Рука вся - в красных отметках ногтей, и ногти обгрызены. - Я не знаю, как он это выдержал вообще - я рассказывал эту историю с камерами… И когда он попросил меня - посмотри сам, я знаю, ты сможешь увидеть, если вернется твое… обострение, я спросил тогда - почему ты мне веришь? Я - изнутри - знаю, что там нет ничего хорошего, у тебя нет никаких оснований думать, что дальше я буду как-то… более вменяем… У Сережи блестят глаза, набухая слезами, а он не замечает их, продолжает прямо в экран: - Он мне сказал… он меня взял так за плечи, Юль, он с десяти лет прекращал мои истерики… Он мне сказал: Да я не то что тебе верю. Я про тебя знаю. И если на меня завтра вдруг, ну, кирпич упадет, то оно все с тобой останется, потому что все твое. Я психанул, конечно… Юль, он меня потом полдня успокаивал, а потом мы вместе сели за эти камеры. Придумывать, значит, стратегии, что мне делать, если на него упадет кирпич. И вот смотрю я на себя - я там сижу за компом, слоняюсь из кабинета в кухню, ничего такого, но мне все кажется, что это Чумной напялил мое тело, меня нет, сожрали… И вот это я ему излагаю, а он такой: нет уж. Давай теперь, как будто я на тебя смотрю. Без тварей и вот этого всего. Вот что я тут увижу? В дурном желтом свете видео Сережа улыбается, как вспыхивает чисто-белым, и это не глюк освещения. - Я тогда в самом деле как увидел себя его глазами. Мне стало очень легко и очень смешно, и я говорю ему: Я вижу, что я заебался, и второй час ночи, а я все имею тебе мозги, потому что мне спать идти страшно. И он такой: Ну, есть такое. Но не только же. И сказал мне целую речь на тему моей…. Ценности как личности, что ли? Что я другим сто шансов дал, а себе нет. Что, ну да, я столько наворотил, но с самой жутью-то уже справились. И что я добрый, и сильный, и раз боюсь повторения, то точно не повторю… И так он меня неделями гонял. Я начинаю паниковать, а он такой: а теперь смотри по-моему. Это было… Я не знаю, как сказать, Юль. - Сережа заметно волнуется, моргает, вытирает глаза. - Я не уверен, что смогу это сказать под запись, но это было и это правда… Доброе зеркало, золотая пыльца, свет, как в “Воскресении” Кастаньо, и я живу и дышу и пишу свою прогу, и это осязаемо, как свет - взгляд того, кто так любит тебя, и это было как нить Ариадны, Юль, и так я только и выбрался из темноты… Олег нажимает на паузу. Сережа на экране замирает посреди слова, со странно искаженным выражением лица. - Досмотри. Там следующие пять минут он объясняется тебе в любви. - Юля опять хочет нажать на “play”, и Олег едва успевает поймать ее руку. - Юль, я… Я не могу. - Тебе нужно, чтобы это признание услышала вся Россия? Оно и без этого действительно, знаешь. - Юля буравит его взглядом, будто хочет в нем дыру прожечь. Юля не злая - просто внимательная. - Не в этом дело. - выдавливает из себя Олег. Горло першит, как хамсин песком забил глотку. - Понимаешь, я в самом деле не… влезаю в концепцию. Никогда не влезал. И что я Серому помог и он чувствует себя обязанным, этого не меняет. Ну и сегодня я… В общем, это очередное подтверждение, что он без меня вполне выживет. - Я могу выжить без Игоря, - отбривает Юля. - И Игорь тоже выживет без меня. Вообще-то это нормально, когда два взрослых человека могут выжить друг без друга. - Что тогда не разбежались, если ты такая независимая? - рявкает он в ответ, и ему плохо-радостно, что у Юли что-то злое мелькает в лице; захочет послать - пусть пошлет его. - Я выживу без Игоря, да. Если мы расстанемся, я буду так же делать свои фильмы. И он не станет ловить преступников хуже. Но жизнь не сводится к выживанию, Олег. - Юля улыбается, тихо, нежно, и улыбка явно не ему. - Мы сможем прожить друг без друга, но друг с другом нам настолько лучше… Мы иногда по двенадцать часов просто рядом сидим работаем. Я монтирую, а он свои бумажки оформляет. А потом приходит ужин из доставки, и это все остывает, когда мы заполночь садимся есть. - Позвони ему, пожалуйста. - Юля достает телефон, сама набирает номер, и у Олега что-то колет в груди от знакомого фото на аватаре. - Юль, я… Я не могу сейчас. Давай о чем-нибудь другом поговорим. Пожалуйста. Ты сама как? Юля светит дерганой улыбкой. Пожимает плечами, озирается, отвернувшись - но ни чернильная тьма за окном, ни сосредоточенный повар-вьетнамец, строгающий “летающую лапшу”, ни школота за угловым столом по уши в домашке, ни парочки с чаем на первом свидании не дают ей тему для разговора. - У меня тридцать миллионов просмотров за два часа, - Юля опять улыбается, и улыбка - как крошится лед. - Так что я очень хорошо. - Когда наши смотрели, Лида про тебя целый монолог сказала. - вспоминает Олег. - Что ты ему репутацию делаешь - за счет своей собственной. Это правда, Юль? У Юли губы подрагивают. Рябью идет всегдашняя бодрая маска. Протирает глаза - ненакрашенные, в светлых ресницах. Она тоже ночь не спала. - Ну… кто-то отпишется. - Юля смотрит на парочек, на школоту, и лицо как за стеклянной стеной. - Я удалила с канала все видео о Чумном Докторе. - Юль… Глаза у неё блестят - Юля никогда не плачет - и Олег прикусывает язык на своей благодарности. - Я написала, конечно, пост о новых обстоятельствах и праве на забвение… Сказала, что расследование “на доработке”. Вообще это супер-неправильно, удалять вирусный контент… А это было хорошее расследование, Олег. - Тогда верни. - чужим голосом говорит Олег. Он знает, что должен защищать Сережу. Но у Юли рукава толстовки опали до локтя, на бледных руках пупырышки дрожи, и на правой руке по внутренней стороне - узкий и длинный бугристый шрам. Пересаженная после ожогов кожа. - Его все равно нужно перемонтировать по-человечески. - Юля долго молчит, водит изгрызенной палочкой по столу. - Знаешь… Ясен меня бы не похвалил за эти видео. Ну, Засурский - с журфака. Но когда я их делала, я так злилась на то, что Игоря опять задвинули, и сама только выписалась из своей косметологии, и Holt International выкатили против меня иск… в общем, честь и достоинство Разумовского меня волновали в последнюю очередь. Ну и - он был невменяем, на принудке. Ты погиб. Родственников у вас нет. Ну и - “Кем же был тот “единственный близкий друг”, без которого Разумовский превратился в чудовище?!” - Ты оттянулась тогда, - кивает Олег. - А ты за это пришел меня убивать. - Я не собирался. - Тогда я об этом не знала… Юля машет рукой - все, проехали - но так же буравит его глазами. - Ты понимаешь: если бы его убили тогда, в башне, я не стала бы ничего править никогда. Но он жив. И ты жив. И все резко становится сложно… Если я убираю видео о Чумном, то я подрываю доверие к себе как к журналисту-расследователю, и по факту - подрываю доверие к интервью. А если оставляю так как есть - то следующие эн лет все желающие свалить моего друга - моих друзей, ты удивлен? - будут ссылаться на меня - на не лучшее мое видео - как на первоисточник. - Спасибо, Юль, - говорит Олег. Хочет ее обнять и не знает, имеет ли право. - Зря я уехал. - Не зря, - Юля милосердно не уточняет, когда. - Вот ты этого парня-мигранта вытащил из тюрьмы. И Сережа, мне кажется, захотел обеспечить тебе возможность это сделать. - Мог бы потом сказать, - Олег сам от себя кривится, так по-детски звучит. - Я же написал ему с утра, что все хорошо. - А потом у тебя был экзамен, - вздыхает Юля и обнимает его через стол. - Ты никогда не замечал, что он очень трепетно относится к твоему высшему образованию? *** - Позвони ему, - говорит Юля на прощание. - Вы же оба с ума сходите. Олег мог бы вернуться к брошенной машине и рвануть домой, хотя не лучшая идея после водки и суток без сна. Мог бы взять такси и за полчаса доехать до Ольгино. Мог бы - в этот самый момент мог бы - достать из кармана телефон, набрать номер, сказать… что-то да сказать. Вместо этого он переходит Невский, дальше петляет вдоль канала, запустив руки в карманы, вслепую проводя пальцами по ледяной уже поверхности экрана. Казалось бы, достань телефон, позвони. Серёжа сам не звонит ему. Наверно, обиделся. Имеет право. Все, что Олег себе надумал, все оказалось не так. Сережа, выходит, все для него - достаточно же? Достаточно? Олег дальше идет вдоль канала. Сквозь лезущую в глаза тьму - как будто садится зрение - мелькают тени людей, коробки припаркованных машин, редкие ранние новогодние украшения, тусклые звёзды над улицей, бледно-белая с ядовито-зеленым гирлянда над входом в водочный магазин. В окне третьего этажа кто-то уже ёлочку поставил, на стекло наклеил золотую звезду. Олег зависает, смотря на неё. Там вон праздника ждут, в будущее смотрят. В глазах плывёт и двоится. Что достаточно для хорошего будущего? У них получалось, только когда вокруг пиздец. А когда Сережа пошел вверх, когда Олег нашел свое место в “Альфе” - тем больше они тогда ссорились. Как это бывает вообще? Как у Юли с Громом - вместе работать по двенадцать часов, каждый над своим, а в выходные - залезть в один гамак и не отлипать друг от друга? Как у Петера с его Мэттом - каждый день в семь часов ужин с семейством, раз “семья - самое важное в моей жизни, то, что дает мне силы, и значит, я должен инвестировать в моих близких приоритетное количество времени…” Это Петерову теорию Серёжа как-то изложил ему - а сам по три часа не вылезал из-за компа уже после того, как Олег звал его на ужин. Олег представляет, как выкладывает Серёже это все. «Да, Сереж, я живу на твои деньги, ты платишь за мою учебу, ты всех поднял и был готов все бросить при малейшей угрозе мне, ты на всю страну рассказал о своём самом страшном, только чтоб отстали от меня… но вот меня бесит, что ты со мной после работы не разговариваешь». Звучит, прямо скажем, не очень. По-мудацки звучит. С другой стороны, Олег так не говорил-не говорил, в Вытегру поехал на взводе, а потом на Серёжу наорал, не разобравшись. Тоже, вообще-то, не очень. Сквозь коридор Зимней канавки Олег выходит к Неве, шагает к Троицкому мосту, подняв плечи. Мимо несутся машины, текут две змеи встречных белых, красных тормозных огней; в спину ледяной ветер. Голову бы так продуть, начисто, как пылесосом. Вот он перейдет мост, заодно под ветром голову прочистит, у крепости вызовет такси и позвонит из такси. На Сережу обиделся за молчанку, а сам не лучше. Не дело. Почти у самого моста останавливается, смотрит на реку, про себя сочиняя речь. Хоть бы знать, что сказать. Над крепостью и дворцом небо черные, в ломких северных звездах; над рекой в сторону моря - ярко-желтое, пылающее от отраженных огней. С моря идет снеговая туча, и Благовещенский мост, и краны верфей уже в бело-желтом буране, и ветер швыряет в лицо редкие еще острые снежинки. Нева почти встала, вся в слипшихся плашках белого льда, у берега без просвета - только посередине узкая черная полоска воды. Лед крошится об опоры моста, вниз плывет по промоине мелкой крошкой; вода такая черная, что в ней не отражаются фонари. Вокруг ни прохожего, только по набережной, по мосту мчатся машины. Ветер сдул прохожих и туристов, только один какой-то чудак - посередине моста, посередине пролета - сидит на перилах, свесив ноги. Они с Сережей в школьные годы чудесные тоже так сидели, пугали прохожих. Дурак, думает Олег, слезай, сдует. Сдует, упадешь, да не выплывешь. Вода ледяная, а лед слишком тонкий - не вылезешь. Мигает и вспыхивает один из прожекторов подсветки, и в его свете кроссовки чудика посередине моста вспыхивают светоотражающим белым. Все смерзается вокруг, и мысли все замерзли в голове. Не шутник. Самоубийца. Кроссовки светятся как фары. Куртка красная, пуховик безразмерный, длинный. “Это не “велико”, вещает Сережа, дораспаковывая последний онлайн-заказ, тот, с кроссовками - “это модель оверсайз”. Сережа посередине моста, между жизнью и смертью, и Олег видит так ясно - то есть не видит, отсюда не видно, далеко и темно и фары мимо летят - Олег видит так ясно, как видел в то чертово утро синее лицо, на шее черную полосу, цветастый пояс халата - Олег видит так ясно, как Сережа стоит уже с другой стороны, спиной прижавшись к последней опоре, в шаге от черной воды и ломкого льда. Кричит ему, но в ветре не слышно, машет руками - но не видно в темноте. Метель налетает, когда он выбегает на мост. Снег залепляет глаза, хлещет в лицо, царапает щеки; он как ослеп, в двух шагах ничего не видно, никого на мосту, никого - он не успел в этот раз. Не успел, в этот раз окончательно, все проебал, и все сам. Сердце бьется, как в мертвом теле, где кровоток уже малоосмыслен. Он что-то кричит, и ветер все сносит, и льда не видно, и воды не видно в белой мути, в снопах света мертвых проезжающих фар. - Олег?! Олег моргает, снег лезет в глаза, снег течет по ресницам. В двух шагах впереди - красное пятно. Красная куртка. Сережа стоит в четырех шагах от края. Сережа, совершенно живой и здоровый, в этой дурацком красном пуховике, волосы из-под шапки намокли. - У тебя телефон был выключен, - говорит Сережа хрипло. Олег - ничего ж важнее нет - в самом деле онемевшими пальцами тыкает в телефон, ждет экрана приветствия. Семьдесят пропущенных вызовов, двадцать сообщений. Они так и замерли в двух шагах друг от друга, и снег все валит, черкает между ними белым мелом, и машины, застрявшие в пробке, все так же гудят в красном свете тормозных огней. - Олег, я… Прости меня, пожалуйста, прости. - Сережа подходит к нему на шаг, подняв руки - как к дикому зверю. - Я не подумал о том, как это с твоей стороны может выглядеть. Я не думал, что ты думаешь… Просто мне очень хотелось - чтобы ты сдал экзамен, приехал домой, и я тебя жду с ужином и вот… Мамонта тебе притащил. И все устроилось, и тебе для этого ничего не нужно делать. - Вот это - устроилось? - шепчет Олег, оглядываясь на чертовы перила. На перилах снега намело, и не видно вообще, что кто-то стоял с другой стороны. Сам не зная как, он оказывается в объятиях, руки скользят по намокшей от снега дутой куртке. Прости, хочется сказать Олегу, прости, я последний мудак, я на тебя наорал, я телефон выключил, а ты, ты чуть не… - Тшшшш, - говорят ему в макушку. Теплое дыхание на мокрых от снега волосах. - Я здесь. Ты здесь. Все хорошо будет. А Олег не может ответить ничего. Олег вообще особо дышать не может, только уткнулся Сереже в плечо - как в сугроб. Сережа на миг отстраняется, одной рукой расстегивает молнию, вытаскивает руки из рукавов, притягивает Олега ближе, еще ближе к себе, и безразмерный пуховик накрывает их двоих, как одеялом. - Я не был в опасности, Волче. - говорит Сережа ему в макушку, гладит по спине, по плечам, по волосам, стряхивает снег с волос. Олег хочет сказать - серьезно?! - но его трясет, будто мост этот развели, и под ногами черная вода в мелкой ледяной крошке, и только Сережины руки и удерживают его на плаву. - Я психанул, это правда. Я… совсем куда-то выпал после нашего разговора. Ты не отвечаешь. Потом я позвонил Юле, она сказала мне все, что она про меня думает, и что вы десять минут как распрощались и чтобы я срочно звонил тебе, я помчался в город тебя искать и только в такси понял, что не знаю, куда вообще ехать, и я… Я так испугался, Олеж. Что подставил тебя. Что хотел как лучше, а вышло… вот так. И вот я торчу посередине этого моста, куда бежать - не знаю, ты не отвечаешь, наверно не хочешь иметь со мной никакого дела, и я гляжу на эту черную воду, и… Кожей, всем телом Олег чувствует выдох, и выдыхает вместе с ним - будто не осталось дыхания своего, будто его ребра движет биение не его сердца. Сережа все гладит его по вздрагивающей спине, спокойно, медленно, сильно. - И я понимаю, что у меня два выхода. Я могу шагнуть в обе стороны. Я могу пафосно прыгнуть вниз, потому что я опять все проебал, и не решить таким образом ничего, и добавить тебе боли - сколько ты меня вытаскивал - - Я не успел бы, Серый, - мотает головой Олег, моргая в мокрый уже свитер. - Я никогда не успевал. - Ты успел. - мягко говорит Сережа. - Ты меня вытащил. До состояния достаточно здравого ума, в котором я понял - я могу, как взрослый человек. Слезть наконец с перил. Просить у тебя прощения. - Это ты меня прости, - хрипло говорит Олег. - Я как мудак был, и ты… Говорить он по-прежнему не может. - Посмотри на меня, пожалуйста. Прохладные пальцы ложатся ему на виски, легко касаются мокрых щек. Сережа держит его в ладонях, как величайшую драгоценность. Олег смотрит, но не очень видит. Сережино лицо расплывается, теряется в тени громадного красного капюшона. - Посмотри на меня. Я психанул, да. А потом слез с перил и продолжил тебе дозваниваться. Ты здесь. Я здесь. И я никуда не денусь. Хорошо ли, плохо, ты психанул, я психанул… Я здесь, с тобой, буду. Что-то отпускает, и Олег чуть не валится с ног. Левая нога - подвернул, что ли, когда бежал - стреляет болью, и он старается не наступать на нее. Сережа опять приподнимает его лицо к себе, заглядывает в глаза, не давая отстраниться. - Ты как вообще? - Ничего. Живы будем, - хрипло выдыхает Олег. - Не делай так больше, очень тебя прошу. - Не буду, - обещает Сережа очень серьезно. - И говори со мной иногда. - Я.. - Сережа опускает голову, быстро и виновато улыбается. На ресницах у него снег, и каждую снежинку видно - так они близко друг к другу. - Мне еще нужно над этим работать, да? - Есть немного, - признает Олег. - Мне тоже. Пойдем? - Подожди… Сережа моргает быстро-быстро, ищет что-то у него в лице. Между светлых бровей появляется складка. На красном капюшоне - уже сугроб, и за спиной стена снега. - Я вообще хотел, чтобы не так безумно. - беспомощно говорит Сережа, отпустив его руки. - И чтобы красиво. Но пока эту гравировку доделают, а ты будешь думать, что я думаю… Олеж, ты… В болезни или здравии, горе или радости – мы столько были вместе в болезни и горе, мы все про это знаем, ты выпил это до дна, я знаю - мы справимся. Я не знаю, сколько нам будет здоровья и радости, но я так хочу их - с тобой. Каждое миг, любое мгновение… Я все сделаю, чтобы долго и счастливо. Выходи за меня. И, отступив на шаг, прямо здесь хочет плюхнуться на колено - и Олег в последний момент ловит его под локти. - Ты что, здесь мокро…! - Выходи за меня, пожалуйста, - повторяет Сережа, пока они зависли в довольно нелепой позе. - Давай, - говорит Олег. - То есть, да! - И не очень знает, что дальше делать. Сережа первый целует его - нежно, медленно, уверенней, до потери дыхания, до мурашек и тягучей дрожи, давно забытой, как тысячу лет не целовал. Не отрываясь, тянет к закутку у фонарей, где не видно дороги, и куртка опять накрывает их как одеялом. По щекам все чиркает снег, щеки холодные и тепло поцелуя, его щетина под Сережиными губами, знакомый ритм, одно на двоих дыхание, время, застывшее ради них. Когда они отрываются друг от друга перевести дыхание - потом стукаются зубами, смеются, как школьники. Метель почти прошла, и город весь бел, и Олег как пьян - от радости, от легкости, от яркости, от Сережиных блестящих глаз, от кольца его рук, что все держат его как величайшую драгоценность. - Ну мы устроили, - выдыхает Сережа, сияя, трет раскрасневшиеся от Олеговой бороды щеки. - Мы вообще молодцы, - Олег не может отвести от него глаз, и губы сами собой расправляются в улыбку. - Прям с огоньком. Сережа прыскает, как школьник зажав рот ладошкой, утирает глаза. - По нам вообще сериал можно снимать. - А у самого рот до ушей. - Можно? Зачем-то вынимает телефон, что-то пробормотав себе под нос. Потом моргает и говорит в полный голос - “ты говори со мной” - умильно косясь на Олега. - Олеж, я… Я так хочу это запомнить. Внукам, не знаю, показывать. На золотой свадьбе. Можно? Мажет пальцем по кнопке видео, и в зеркале экрана они щека к щеке, лица светятся в темноте - молодые лица, будто им двадцать, и волосы от снега белые, будто им шестьдесят и в самом деле годовщина. Сережа панорамой ведет видео вокруг них, и за ними сменяются и мелькают прочерки снега в свете фонарей, огни машин в бесконечной пробке, а дальше - опоры моста и белая гладь реки и огни других мостов, и биржа и стрелка Васильевского, и шпиль крепости вдалеке, и громада дворца, уже в новогодних гирляндах, и они здесь, здесь и вместе, и Сережа не отпускает его из объятий. Будто не настоящее - будто будущее меняется у них за спиной; покорит ли мир нейросеть или нет, уймутся новости или нет, уедут ли они на край света или останутся здесь, изменятся ли так, чтоб не узнать на старых фотках - все возможно, и ничего не страшно, и они справятся со всем и множеством дорог, не потеряют ни себя, ни друг друга - потому что обоим не хочется потерять. Сережа обводит круг, скользит по щеке сухими губами, нажимает на “стоп”, где они все лыбятся в телефон. - Ты видео перешли мне, - говорит Олег. - Я, может, тоже хочу пересмотреть. Не отрывая руки, Сережа нажимает на пересылку, в два клика вызывает такси, целомудренно обнимает Олега за плечи, а у самого в глазах пляшут искры - у нас все время мира теперь, до дома-то подождем. В обнимку они идут по мосту.