Посередине моста

Юля с Сережей сидят в гостиной, почти не видавшей гостей, и три миллиона человек - за пять минут трансляции подключились - смотрят за них. - До интервью мы обсуждали примерные темы, и про один пункт ты сразу сказал, что не будешь об этом говорить. - Юля выдерживает паузу, поворачивается к Сереже. - О подробностях убийств в костюме Чумного доктора. Камера на Сережу: он кивает, не отводя глаз. - Почему? - Во-первых, я в самом деле не помнил ничего из… подробностей, когда меня задержали. Во время следствия не смог даже указать сейф, где хранился костюм - хотя, кажется, мой офис. Так что я просто физически не смог ничего рассказать. А во-вторых… вот мне недавно написал один, судя по всему, молодой парень. Поздравлял с возвращением - и не в качестве Сергея Разумовского. Знаешь, Юль, я в процессе выздоровления держался подальше от соцсетей. И я не мог себе представить, что моя болезнь и все вытекающие из нее… действия, которые отняли чужие жизни, разрушили мою жизнь и во многом сломали жизнь моих близких… - что для моего анонимного собеседника все это до сих пор является чем-то крутым. Он так и написал - “как в боевике”. И я хочу про это сказать из моего довольно печального опыта - ребят, может, со стороны это и выглядит как в боевике - не знаю, не пересматривал - но результат того не стоит. Вообще. Справедливости вы так не добьетесь. Вы просто разрушите свою жизнь ни за что - если останетесь живы, я сознаю, насколько мне повезло, что я тут вообще с тобой разговариваю - разрушите свою жизнь ни за что. Низачем. Не добьетесь, по итогам, ничего. И нет, от лайков в сети вам легче не станет. - Хочешь сказать, насилие не метод? - иронично улыбается Юля. - Это очень плохой метод. - морщится Сережа. - С не стоящими того побочными эффектами. Не работающий в долгосрочной перспективе. Предположим, хочет человек… ну, расширить территорию и убрать конкурентов, или удержать свой кусок в подчинении, или пойти мстить обидчикам. Нужно постоянно усиливать градус жести, ваши враги тоже ожесточаются, нормальные люди отказываются с вами работать и бегут от вас подальше, и даже если вы останетесь на вершине пищевой пирамиды, вы все равно останетесь один, и у вас нет выбора, только жестить или жестить, потому что иначе вас свалят в решающий момент, только покажете слабину - знаешь, я тут недавно читал про историю русской революции… - Его сожрут, - объявляет Петров, подняв голову от рагу в своем бизнес-ланче. Вся Олегова группа устроилась поудобнее - придвинули столы, кто взял обед, кто кофе, кто достал свой ноутбук - никому не охота пропустить такую сенсацию. - Наоборот, - покачивает ногой холеная и надменная Лида. - Наши дорогие органы могли бы ему премию выписать. „Дорогие органы“ в лице Григорьева ухмыляются. - Вообще да. Чумной среди школоты до сих пор тот еще герой. А тут сплошное “не ходите, дети, в Африку гулять”. - Ну этот монолог о ненасилии можно с тем же успехом применить к родному государству, - пожимает плечами Петров и опять утыкается в обед. - Вы прикиньте, наш самый справедливый в мире суд похвалят у Пчелкиной в эфире…! - Не, ну Разумовскому, по итогам, не на что жаловаться… У Олега за спиной разворачивается дискуссия на тему того, верит ли тут кто-то в исправление преступников, и что вместо этого делает наша правоохранительная система; в спор вступают два молодых карьериста, которые перевелись на их второй курс с очки, и довольно шумно разглагольствуют о том, что случай Разумовского - это такая „Россия на экспорт“ - еще годами будут использовать как подтверждение того, что наша судебная система хорошо работает, вон какого зайчика вылечили и выпустили, миллиардера. В кафетерии шум, Лида открыла свой ноутбук и строчит какой-то кейс, поглядывая на экран; на экране Сережа говорит о следствии, экспертизе, лишении дееспособности. О больнице Снежневского и деле Рубинштейна. О „терапии“, которая вместо лечения семь с половиной месяцев только усиливала его психоз и чуть не довела до окончательного распада личности. О клинике Камчатова. О том, чем был Чумной с точки зрения психиатрии. Олег смотрит на него и не узнает его. Сережа говорит спокойно, сосредоточенно - глаза в светлых ресницах чуть покраснели, но это только если присмотреться - только иногда задерживаясь и с трудом подбирая слова. Олег ни разу не слышал, чтобы Сережа так говорил о своем прошлом - без дерганья от своей собственной тени и искусанных губ, не отводя глаз, не сваливаясь ни в самоненависть, ни в самооправдание. Как будто прошлое было - и оставило свой след - и все же не определяет его. Олег все хочет за фасадом Сережи-в-интервью увидеть Сережу настоящего - тот провожал его в Вытегру, обняв на прощание до боли, не отпускал, пока руки не затекли. Но, наверно, как раз этот Сережа, легко и открыто говорящий о прошлом - а до появления Чумного даже в хвалебных интервью экал и запинался - и есть настоящий. Олег все сделал для того, чтобы Сережа выздоровел - и вот он выздоровел. Юля спрашивает, и у Сережи застывает на лице улыбка; Юля спрашивает, а Олег не слышит - что. В кафетерию влетает стайка первокурсников с очной; человек пять прибиваются к их компании, прислушиваясь к старенькому динамику ноутбука; бариста делает и делает кофе, взбивает молоко, шумит кофейная машина и замолкает наконец. - Мы не знаем причину появления большинства психических расстройств. Нет какого-то одного фактора, который вызывал бы шизофрению, - Юля чуть прищуривает глаза, и Сережа еле заметно кивает ей - давай. - Но твой диагноз в этом смысле исключение. “Обычно возникает из-за сексуального или физического насилия в раннем детстве; 90% диагностированных пережили сексуальное насилие, 86% процентов - физическое, примерная продолжительность травматической ситуации - от нескольких месяцев до десяти лет“. Это как-то пересекается с твоим опытом? Сережа молчит, лицо заостряется - но голос не меняется, и никакой бледности не видно сквозь тональник. - Скажем так… я попадаю в девяносто процентов. - Вот урок: не насилуйте малолеток, - скалится Григорьев. - А то малолетка вырастет и уебет вообще всех. - Миша, - осторожно замечает Нина. - Я не думаю, что он именно это имел в виду. - А! - Григорьев машет рукой, кривясь пьет свой безалкогольный „рождественский напиток“, пока Сережа на экране - коротко, но без купюр - рассказывает о коммуналке в Кронштадте. - Я в главке три года оттрубил по таким делам, с малолетками. Там насмотришься - ну, тут кого угодно пойдешь убивать. - Ты очень открыто говоришь об этом, - замечает Юля, качнув своей красной гривой. - Хотя в России и психиатрия, и насилие - очень стигматизированные темы. - Ха! - Сережа то ли смеется коротко, то ли всхлипывает, дергает головой, на миг занавесившись рыжими волосами - и сразу возвращает себе контроль. - Если бы мне шесть лет назад сказали, что я буду известному блогеру Пчелкиной давать интервью в качестве…. - он усмехается, загибает пальцы, - реабилитированного преступника, избежавшего тюрьмы из-за невменяемости; пациента психиатрической клиники И жертвы насилия в детстве… я не знаю, что бы я сделал, но о способах нам запрещает говорить Роскомнадзор. А если серьезно - для меня тогда было самым страшным кошмаром, если бы какие-то мои… странности выплыли наружу. Что у меня провалы в памяти, что я не могу спать, что я с трудом переживаю горе от потери… одного очень близкого человека, что я не могу общаться вживую со своей же командой и перед любым выступлением закидываюсь успокоительными… Вот у нас есть такое представление - что есть нормальные люди, а есть вот эти психи в смирительных рубашках, которых нужно изолировать, закрыть, а лучше просто убить сразу. В чем-то я сам так думал. Я знал, что мое детдомовское прошлое против меня, я не особо умел общаться с людьми или налаживать связи. Мне было очень важно быть… нормальным, договороспособным, вызывающим доверие. У нас любят говорить “сам виноват”, и я был уверен, что сам виноват, что что-то не могу справиться. - Ну и… - Сережа сухо смеется, - я не справился, и мой самый страшный кошмар сбылся в варианте… стократно, тысячекратно худшем, чем я боялся. Но я остался жив, и я могу пытаться, насколько можно, исправить случившееся. Идти дальше. И говорить об этом. Может быть, кому-то мой опыт поможет не доводить свои… симптомы до более тяжелых вещей. - Пчелкина ему подыгрывает, и довольно сильно. - выдает свой вердикт Лида. - Ничоси подыгрывает, - фыркает Григорьев. - “А экспертизу ты не подделал? А тебя насиловали или просто били?“ - Это жестко, да. - пожимает плечами Лида, цокает наманикюренными ногтями по столу. - И очень рисково. Но - по итогам - она задает ему вопросы, на которые он может хорошо ответить. Она могла бы, скажем, спросить: Вот ты помогал “Руси сидящей” и выступал за права заключенных - и как тебе с тем, что невиновные люди сидят, а ты - нет? Или - а о чем вы говорили с органами, и на каких условиях тебя оставили в покое после выписки? Но она же не спрашивает. - Что ты про органы все, - ворчит Григорьев. - Людей мало, работать некому. Да у нас людей нет, чтобы вас всех пасти! Они начинают вяло переругиваться на эту вечную тему; потом Лида сворачивает спор, поводит покатым плечом - “Тебе еще капучино?”; опять включается кофемашина, опять не слышно ничего. Интервью длится уже больше часа; все занимаются своими делами - но никто не уходит от экрана, где Сережа говорит об искусственном интеллекте, отличиях машинного обучения от человеческого и моделировании эмпатии. - Итак, если я правильно поняла - ты один у себя дома решил три основных проблемы машинного обучения, - подытоживает Юля. - Расскажешь, как ты к этому пришел? Сережа улыбается, выдохнув. Олег понимает, уж на что он не разбирается в новостях: все, все, теперь легкие вопросы пошли. - В некотором смысле, это история моего выздоровления. После выписки из стационара я продолжал, разумеется, работать с психиатром - меня никто бы не отпустил без контроля, да я и сам бы не вышел - но дома мне было очень плохо, хотелось чем-то занять голову, и вот я решил перепрограммировать камеры смарт-системы… Сережа говорит легко, но Олег вспоминает другое. Молчаливая жизнь под глазками камер, дни и недели в цифровом блюре, невозможность пойти хоть побегать, невозможность от Сережи отойти. Сережа не может понять, где он был десять минут, с семи до семи десяти - и от ужаса не может дышать, потому что в эти десять минут вот точно Чумной опять вылез и перехватил контроль - и сидит в полуобмороке, пока Олег не включает ему перемотку. Да ты в кабинете был, Серый, ты просто забыл о времени - э, это же хороший признак, что ты увлекся и забыл о времени! И когда Олег, послушав Камчатова, попросил отключить те камеры - Сережа не отпустил его. - Почему ты мне веришь? Олег начал что-то говорить про то, что если Сережа всем всегда десятые и сотые шансы давал, то может себе дать второй. Свои пятнадцать лет помянул - когда Димас оказался в больнице с ЧМТ, и мне была прямая дорога в колонию, ты что-то от меня не отвернулся, хотя не было никаких гарантий, что я ему завтра морду опять не набью. От меня не отвернулся, а от себя отворачиваешься. И это я не потому, что я тебя люблю, а потому что я тебя знаю… Олег все это говорил и видел просто, как слова уплывают в черное никуда, куда ему нет хода. Сережа механически кивал, вжавшись в диван, вцепившись руками себе в плечи; лицо было неживым в голубом отсвете мониторов. От той петли синяки давно сошли, но это не меняло главного - Сережа, спросивший Олега про веру, сам себе давно ответил отрицательно. И когда Сережа начал клепать программку, из которой вырастет его алгоритм искусственного интеллекта - тогда это не было похоже на выздоровление. Но хорошо же, что вышло. Хорошо. И Сережа на экране, с улыбкой и огнем в глазах говорящий о своем начинании - воплощение этого “хорошо”. - Представь - вот меня выписали из клиники, я не представляю опасности для себя и окружающих, но я вот в этом огромном доме хожу по комнатам, смотрю на себя в зеркало и просто во всем вижу подвох. Мне постоянно казалось, что вернулись провалы в памяти - хотя их не было - я просто по минутам записывал, где и в какой комнате я был. То есть я хочу для машины смоделировать алгоритм оценки на основе малых данных и принятия решения, адекватного ситуации - а сам постоянно вспоминаю… болезнь и не верю, что хоть что-то из сделанного мной в принципе может быть адекватным. И когда мой, мой… - Сережа сглатывает ответ, камера переключается на Юлю, та кивает, подбадривая. - В общем, мой психиатр посоветовал мне… определенные техники для распознавания эмоций, ну и вообще очень помог поверить в то, что мне вполне по силам адекватная оценка ситуации - и это стало началом моего выздоровления… Олег слушает. Кривит губы в усмешке. Беззвучно ставит пустой стаканчик на стол. Никто и не заметил такой мелочи. … Но это же правда? Правда. Камчатов ему про эти камеры сказал - “Сергею будет лучше, если он научится распознавать свои состояния сам”. Камчатов - Сережин психиатр. Правда же. Опять фурычит кофемашина; Нина звонит вполголоса, отвернувшись к окну; мальчики-карьеристы гуглят что-то про различие artificial intelligence и artificial general intelligence; профессор Савельева пошла было брать себе кофе, да так и осталась смотреть интервью, хорошо поставленным голосом отвечает молодежи про интереснейшее серое поле в применении виртуальных помощников - “ждите этот кейс в учебном плане”. Сережа на экране говорит о соглашении с “Вместе” и права на алгоритм Марго, и Петров, оторвавшись от своей домашки, гуглит фотки с подписания документов и явно не узнает Олега, сидящего рядом с ним в двух шагах. Хотя вообще-то Олег есть на той фотке из чертова панорамного лифта. Олег отворачивается. … В срочных войсках он сразу стал Волк, а перешел в ССО - чуть не стал Тень. Он был тень, невидимка, он привык быть тенью еще в детдоме, еще до детдома - нужно было очень тихо сидеть, когда пьяные шаги идут мимо двери - и навык пригодился в боевой обстановке. Марш-бросок в полной выкладке по ущельям - тебя нет, тебя нет, не видно, не слышно, есть боевая задача и группа, возникшая из ниоткуда. Ты посреди людей, но тебя нет, тебя нет, нет по имени и нет по документам, ты среднее арифметическое толпы, зеркало тех, к кому нужно подобраться. Ожидание цели - тебя нет, пять, десять, двадцать часов тебя нет, есть боевая задача, глаза, уши, винтовка и руку беззвучно размять - тебя нет, нет, нет, остальной ты только мешаешь. И когда дальше идут вопросы про бизнес и благотворительность, про расчистку свалки Зильченко и взаимодействия с Долиной - Олег сидит тенью и слушает, как разговоры скользят сквозь него. Сережа хорошо отвечает, где-то нужно - сдержанно, где нужно - увлеченно, везде владея собой - как тот, чей самый страшный кошмар давно сбылся, и поэтому не страшно ничего. Сережа рассказывает о знакомстве с Петером и “у нас нет времени говорить о ваших психических травмах”. Юлю благодарит. Грома, кстати, тоже по имени благодарит. Заканчивается интервью, и группа переглядывается. - Мужик, - выдает Григорьев. - Мужик, - соглашается Петров. И Лида разливается в монологе, как обычно стягивая на себя все внимание: как ей хотелось бы знать инсайдерскую инфу, откуда это интервью взялось и как готовилось, идеальный же кейс кризисного пиара, за час с небольшим так элегантно закрыть все вопросы, плюс тысячу к репутации - правда, за счет репутации Пчелкиной… Пол-группы договаривается куда-то дальше идти пить, дальше спорить о странном случае Разумовского. Олег отговаривается как-то - Нина хочет к нему подойти, заглядывает снизу вверх тревожными глазами, но Олег кривится в улыбке - давай потом. Давно он не чувствовал себя призраком. Снаружи - мерзлая серость начала декабря. Темнеет, и мороз без снега, ветер гонит серые листья и серый мусор по серому льду окончательно замерзшего канала. За сутки похолодало. Олег уезжал в ноль-минус-два, а вернулся в минус двенадцать. Телефон звонит. - Как экзамен? - частит Сережа, слегка запыхавшись. - Ты не звонишь - все в порядке, сдал? - А я тут интервью твое смотрел, - бросает Олег. - Прекрасное интервью, Сереж. Пошел в звезды ютуба? В трубке слышится выдох. Вдох, выдох, вдох. - Олег, я… Давай не по телефону. Приезжай, пожалуйста. - Да ладно, - говорит Олег. - Я, знаешь, не тороплюсь. У тебя наверно еще дела есть. - Олег, Олежа, я все расскажу, тут одна проблема была, было важно быстро - Олег слушает голос, знакомый голос, родной, любимый. Голос, от которого теперь зудит в ушах. - Вижу, ты без меня прекрасно обошелся. - Это тебя касалось! - теперь и Сережа явно завелся. - Под тебя копали, мы с Юлей все разрулили, я тебя дергать не хотел! Почему, блин, ты как всегда… - Я как всегда что?! - интересуется Олег. - Это ты как всегда - сначала делаешь молча, потом извиняешься. - И добавляет, хотя знает, что зря, но от ярости белеет в глазах, и вслух сказать даже сладко - - Я в интервью слышал, что и как тебе важно. Ну прости. Не буду задерживать. И бросает трубку, еле удержавшись от того, чтобы не швырнуть телефон об лед канала. Что, интересно, разобьется? Столько вместе живем, на сутки уехал - и вот такое доверие. Такое “я без тебя не могу”. Не написал, не сказал, на интервью ни слова. А Грома, между прочим, поблагодарил, с именем и подробностями. Диме спасибо сказал. Камчатову целую оду спел, как тот его просто вернул в мир живых и вменяемых. Рогова из “Вместе” благодарил за хорошее руководство компанией. Гречкина-старшего - Гречкина-старшего! - тоже благодарил. Без имен, но кому надо, всем все понятно будет. … Мог бы, в самом деле, спасибо сказать. Если уж нельзя про любовь и про моральную поддержку - за опекунство хотя бы. За то, что контрольный пакет “Вместе” не продал. За хорошую больничку. Это все про Олега не тайна - даже в каких-то статьях писали. Но это же в прошлом, да? Ограниченная дееспособность, больничка. Закрыли главу, да? А Олег Волков? Да, был такой друг детства, Олег Волков, в одном детдоме росли, очень горевал и расстраивался, когда получил известие о его смерти. И все. Как будто Олег Волков так и не вернулся из Сирии.