Человек человеку…

«…и так оно будет продолжаться, пока дети веселы, бесхитростны и бессердечны». Д. Барри, «Питер Пэн»

— …Homo homini lupus est, — Гермиона шевелила губами, проговаривая про себя фразы, чтобы лучше запомнить латынь. Гарри сидел в дальнем углу гостиной, но все равно слышал ее шепот в те моменты, когда отвлекался от собственных путаных мыслей. Он не исключал, что его тонкий слух объявился из того же источника, что и способность к парселтангу. «Lupus, — машинально повторил он за Гермионой, — homo homini». С некоторых пор Гарри стал сомневаться, что является homo, скорее уж он был каким-то коктейлем, смешанным двенадцать лет назад. Чистый, крепкий Фиделиус, красноватым туманом сверху — Непростительные, Протего черными маслинами на дне, поверх всего золотистые пузырьки защитной магии и Авада сбоку лаймовым ломтиком. Коктейль «Гарри Поттер» — эклектично и невкусно, смешать, но не взбалтывать, пить одним глотком, вытошнить за углом снаружи. Но все, кому не лень, так и тянулись взболтать и посмотреть, что из этого выйдет. Кроме разве что… — Гермиона, — вдруг решился он, с усилием сглотнув нелепый страх раскрыть себя, сказав больше, чем нужно, перехвативший горло, едва Гарри открыл рот. Гермиона подняла голову, в ее глазах на мгновение отразились латинские строчки. — Что, Гарри? — Тебе не кажется, что профессор Люпин… как-то странно на меня смотрит? — Ну, конечно, — Гермиона всегда была готова помочь, объяснить, разложить все по полочкам. — Конечно, ведь он знал твоих родителей, он видит в тебе не просто Гарри Поттера, а сына Джеймса и Лили, понимаешь? И, я думаю, он не очень хорошо себя чувствует из-за того, что никак не помогал тебе все эти годы. Глупо, конечно, чем бы он мог помочь? Да, глупо. Гарри кивнул, улыбнулся. Гермиона тоже улыбнулась и снова уткнулась в книгу, а Гарри — в темное, слепое окно, за которым царила весенняя ночь. Гермиона была умницей и очень хорошей подругой. Но, задавая вопрос, он имел в виду совсем иное. Впрочем, может быть, и к лучшему, что Гермиона его не поняла. «Странным» и «особенным» Гарри в свои тринадцать был сыт по уши, поэтому и не хотел говорить о Люпине. Подумаешь, взгляд. Показалось. Почти наверняка, показалось. …Иногда, не слишком часто, Гарри прокручивал в голове сцену в поезде, вспоминал все до мелочей: как прилипла к спине рубашка, как заледенели пальцы и как сквозь них бился в уши далекий отчаянный крик; и вокруг было пусто, как зимней ночью посреди равнины. А Гарри был на этой равнине не homo и даже не lupus — он был никто, его почти что и не было, и к тому, что от него осталось, тянулись длинные нечеловеческие пальцы. Они пахли протухшим мясом и еще чем-то приторно-сладким, противным, удушливым, что заставляло думать о близящемся небытии, как о спасении от этой вони. Но все равно было страшно, будто проснулся от ночного кошмара, весь в поту, и увидел, что сон продолжается… А потом между ним и кошмаром встал человек в потрепанной мантии, из ладоней которого исходил свет. Позднее Гарри узнал про Патронусы, но Люпин и защищающий свет остались для него неразделимы. «Lu…» — начинал писать он и на мгновение задумывался, что же дальше: «pin» или «mos». В конце года оказалось, что правильно будет — «pus». Но до конца года еще надо было дожить. …Гарри — наивный Гарри из начала третьего курса — был уверен, что профессор Люпин не боится ничего на свете, кроме разве что того, кого боялся весь магический мир, и был очень удивлен, обнаружив, что боггарт профессора — не Тот-кого-нельзя-называть. Он вообще не понял, что это было; успел увидеть только серебристый шар — прорицательский, что ли? Профессор Люпин боится своего будущего? Подумав, Гарри решил, что это вполне возможно: многие взрослые почему-то боятся будущего, даже из слов директора иногда складывается впечатление, что этот мир вряд ли ждет что-то хорошее. Гарри — тот самый Гарри, которому не позволили увидеть на уроке своего боггарта и сразиться с ним — подтянул одеяло повыше и мгновенно уснул. Полная луна в небе не спала — высматривала добычу циклопьим желтым глазом. …Чай у Люпина, компенсировавший Гарри недоступный Хогсмид со всеми его чудесами, был составной частью люпиновского света — оборотной стороной. Свет защищал, чай согревал. Гарри пил его с удовольствием и с широко открытыми глазами: Люпин не переставал его удивлять. И тем, что не боялся называть Волдеморта по имени, и тем, что защищал Снейпа, и тем, что смотрел на него не так, как другие. Не так, как на других. Именно тогда Гарри заметил этот странный взгляд впервые. Он улыбнулся, потому что не знал, что еще можно сделать, а говорить «спасибо» было рано — это означало прощание, а Гарри совсем не хотел уходить. Люпин смутился и быстро отвел глаза. Это тоже было непривычно; Гарри не помнил, чтобы когда-либо кого-либо смущал. Профессор Люпин смущался очень по-мальчишески. Гарри подумал, что подружился бы с ним в Хогвартсе, если бы родился на двадцать лет раньше. Но тогда ему пришлось бы взять другую фамилию, ведь отец и мама тоже учились в то время. И надо было бы как-то объяснять их с отцом сходство, и придумывать себе семью, и делать вид, что даже не догадываешься о будущем Джеймса и Лили… Похоже, опасное это дело — прогулки в прошлое, сообразил Гарри, сморозишь что-нибудь не то, и никакого Гарри на свет не родится, а значит, исчезнешь совсем. Хорошо, что попасть в прошлое невозможно. Он так задумался о парадоксах времени и профессора Люпина, что не заметил, как из Хогсмида вернулись друзья с полными руками сладостей и полными глазами впечатлений. Но Гарри не почувствовал зависти, он радовался за них и вместе с ними, а Люпинов чай, выпитый пару часов назад, продолжал согревать его, будто был Перечным зельем. Да, у Рона и Гермионы было все, о чем Гарри только мог мечтать, но у него теперь был профессор Люпин, пусть немного, пусть только пара чайных чашек, но это было лучше, чем ничего. …Шоколад, чай и странный взгляд — ищущий или извиняющийся, Гарри не мог сказать точно, — но именно за этим, а не за дополнительными занятиями он снова пришел к Люпину. И, слушая его голос, ловя его улыбку, не мог отделаться от мысли, что это отец должен был учить его сражаться с гриндилоу и защищаться от боггартов. Но отца не было, был только профессор Люпин, такой обычный и такой загадочный, и Гарри мучительно хотел извлечь из него эти загадки, хотя бы ту часть, что была связана с родителями. Люпину явно не нравились его вопросы, но Гарри должен был спросить — странно, что профессор не понимал этого. — Если вы знали моего отца, — порывисто сказал он, доев безумно вкусную шоколадку, — то вы должны были знать и Сириуса Блэка. Рука Люпина, потянувшаяся за чашкой, вздрогнула гораздо сильнее, чем того заслуживало упоминание беглого преступника. Гарри обрадовался и стал ждать подробного рассказа, но профессор оказался крепким орешком, куда крепче, чем казалось с виду. Ему явно были неприятны воспоминания о школьных годах, однако Гарри настаивал. В конце концов, кто еще мог рассказать ему об отце, о матери, о Сириусе Блэке? Молли и Артура Уизли он не увидит до летних каникул, Хагрид озвучивает лишь одобренное Дамблдором, да и то через пень-колоду, а сам директор говорит так, что слушаешь его, открыв рот, и только за дверью понимаешь, что ответов так и не получил. Люпин же был в пределах досягаемости. Гарри схватил его за руку, удивившись исходившему из-под кожи жару. — Расскажите, — снова потребовал он. Всматриваясь в лицо Люпина, он пытался прочесть его выражение: мука, сожаление, извинение, что еще? Что-то было там, что-то неуловимое, невыразимое словами, но внутренняя боль перебивала, перекрывала все; Гарри стало неловко, и он выпустил руку профессора. Позже, когда в гриффиндорской спальне погас свет, Гарри подумал, что неуловимое нечто было ближе всего к словам «стыд» и «раскаяние». Он и сам чувствовал нечто подобное из-за того, что лез Люпину в душу — но это была единственная приоткрытая для него дверца, из-за которой лился приглашающий золотистый свет. Гарри подумал, что в его настойчивости нет ничего плохого, ведь он имеет право знать. Мысль о праве профессора хранить свои тайны как-то не пришла Гарри в голову. …Люпин продолжал заниматься с ним Защитой и угощать чаем с шоколадом, и в какой-то момент Гарри поймал себя на том, что именно о кабинете ЗоТС, тихом, пустом и по-своему уютном, он думает, как о месте, где всегда можно получить совет, защиту и тепло. Обычно такое место называлось домом, а человек, предоставлявший эти тепло, уют и защиту, — близким родственником. У Гарри такой человек назывался профессором Люпином; но у Гарри вечно все было не как у людей. Он даже не удивился, узнав, что профессор знал изготовителей необыкновенной карты, полученной от близнецов. Гарри казалось неоспоримым, что Люпин обязательно будет причастен ко всему, происходящему в его жизни. Это было здорово! Это было здорово ровно до того момента, когда Гарри получил гневную отповедь от Люпина по поводу своей несанкционированной прогулки в Хогсмид. Негодование учителя оказалось столь неожиданным, что Гарри растерялся. Выговорившись, Люпин ушел, а растерянность осталась. Гарри взглянул на свое поведение другими глазами и больше не мог оправдывать его; слова Люпина были как груда камней, под которой благополучно почило поттеровское легкомыслие; но растерянность же все выбралась из-под этого кургана, недоуменно оглядываясь вокруг. Что бы ни представляли собой их с Люпином отношения, было ли это действительно странное подобие семьи или Гарри все выдумал, но в этих отношениях центром всегда был он. Гарри чувствовал это; хотя Люпин был старше, мудрее и был учителем, но именно Гарри значился главной и безусловной ценностью, когда сидел после занятий в круге света, отбрасываемого Люмосом, и ел шоколад, согреваясь чаем и доброй улыбкой Люпина. Это было очень непривычное ощущение, но Гарри все-таки привык к нему, и привык слишком быстро, так что теперь был немало изумлен резкой критике из уст того самого Люпина, заслуженной, но от того не менее обидной. Гарри постарался забыть о ней, как об уже исправленной ошибке. Ему не нравилась мысль, что профессор может отчитывать его, как любого другого нарушителя школьных правил. Ведь они же вместе пили чай! Но насыщенная событиями жизнь гриффиндорского третьекурсника напомнила о том, что Гарри собирался забыть, гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Когда Гарри увидел, что его Люпин обнимает беглого Блэка и что они похожи, невероятно похожи, как бывают схожи только очень близкие люди, — он решил, что предан. Люпин был оборотнем, Люпин привел в школу беглого преступника, Люпин хотел его убить! — слова Рона и Гермионы казались острыми и точными, как ножи, и Гарри следил за полетом каждого из них, мечтая, чтобы они угодили точно в цель. Он тоже хотел крикнуть что-нибудь злое, правильное, но в голову лезло только одно: на свете есть человек, которого Люпин готов защищать ценой своей жизни — и это не Гарри. У Люпина есть тайны, которыми он никогда не делился, у Люпина есть целая жизнь, в которой происходило множество событий — и Гарри в этой жизни не было. Было обидно, будто праздничный пирог пронесли мимо носа, позволив только подцепить на палец немного крема. Никто и никогда, подумал Гарри, никто и никогда не станет думать о нем всегда и постоянно, как думают о хлебе к обеду и погоде на улице. Он все-таки ничтожество, обычное ничтожество, «просто Гарри» из чулана под лестницей. Если он и был для кого-то центром вселенной, так только для чуланных пауков — да и там он никогда не пользовался своей властью и не разрушал паутину в углах под потолком: ему было жалко. А вот Люпин о жалости не думал — он обнимал Блэка и радовался так, как не радовался даже первому Патронусу Гарри. И если бы у Гарри не отобрали палочку, он бы попытался это изменить. Пока «просто Гарри» старался успеть за событиями и засунуть подальше чувство несправедливости жизни, выбрасывающей его из озаренного Люмосом круга на темную окраину мира, жизнь совершила еще один резкий поворот, и Сириус Блэк предстал перед всеми, озаренный звездным светом и сиянием славного прошлого, в котором не было предательства, а одна лишь чистейшая преданность. Гарри поверил ему безусловно, как в свое время поверил Хагриду, рассказывающему о волшебстве, или Дамблдору, говорящему о смерти, как о приключении разума. Освещенный Люмосом круг — искусственный заменитель дома — отдалялся на глазах, пока Гарри строил воздушные замки, где могли бы жить они с Сириусом. Может быть, он выказывал в их строительстве чуть-чуть больше энтузиазма, чем чувствовал на самом деле, — но совсем незначительно и, конечно, совсем не потому, что территория, на которой эти замки строились, принадлежала Люпину. Гарри знал, безусловно и бесповоротно, что Сириус променяет любые узы на возможность вернуть крестнику хотя бы один мифический долг; и Люпин тоже знал это и не возражал. Теперь круг не замыкался на одном только профессоре ЗоТС, и Гарри не мог этому не радоваться. Сладость, лучше шоколада, растекалась по языку, когда он говорил «мой крестный»; Люпин при этом тускло улыбался и молчал. Гермиона назвала бы Гарри эгоистом — но вряд ли осудила бы. Тем большим ударом оказался для него уход профессора. Когда выяснилось, что Люпин оборотень, вопрос о том, что он мог бы или должен был делать для Гарри в прошедшие двенадцать лет, сам собой снялся с повестки дня, куда его, собственно, никто и не ставил; а сам Люпин снялся с должности преподавателя, как ненужный плащ с вешалки. День был светлым и солнечным, и у Гарри не укладывалось в голове, что будет Хогвартс, будет ЗоТС — и не будет старой люпиновской мантии, глуховатого голоса и чая с шоколадом в послепатронусовые вечера. У него даже мелькнула мысль снова воспользоваться Маховиком времени и еще немного подкорректировать настырное прошлое, постоянно стремящееся отобрать у него то, что он едва-едва сумел получить. Но вряд ли ему позволили бы так беспечно менять ход истории — да он и не знал толком, что именно тут следует исправлять: подлость «проговорившегося» Снейпа, происшествие почти двадцатилетней давности в Визжащей хижине или роковой день из детства Люпина. Все это было слишком сложно и к тому же неосуществимо, и Гарри готов был за это взяться — если бы не Люпин, уже принявший решение за них обоих. Он укладывал вещи, и Гарри казалось, что с каждым уложенным в чемодан предметом пустеет не только кабинет, но и он сам — пока не стал окончательно пустым, как бак для гриндилоу. Сириус был далеко — по крайней мере, Гарри надеялся, что это так, — а теперь и Люпин собирался исчезнуть, основываясь на каком-то своем видении будущего. Почему он не хочет бороться, недоумевал Гарри, почему не хочет остаться рядом с ним? Он не задал эти вопросы прямо, чувствуя, что ответы тоже могут оказаться слишком недвусмысленными, не оставляющими возможности для иного толкования в случае, если покажутся Гарри чересчур безнадежными; но он всеми силами постарался пробудить в Люпине так свойственное самому Гарри желание борьбы, сражения и победы, не понимая, как тот может поступать иначе. Мягкая непреклонность Люпина была способна вывести из себя кого угодно; и Гарри, не найдя ничего лучшего, воспользовался со всех точек зрения сомнительным приемом, апеллируя не к разуму, а к чувствам, которые — он это точно знал — Люпин испытывает, глядя на единственное наглядное подтверждение того, что мародерская юность еще длится. Голос Гарри неподдельно дрожал, когда он умолял Люпина остаться; и немалую дозу отчаяния добавляла уверенность в том, что Люпин несомненно уйдет. Просить о перемене решения было бессмысленно; Гарри видел, что Люпину вдвойне больно от такого прощания и «не-отпускания»; но разве самому Гарри не причинял боли его уход? И разве не в первый раз в жизни он произносил «я хочу», «мне будет плохо», «ради меня»? Да, в первый; и соленый вкус этих впервые озвученных, вытащенных на поверхность из темноты сознания слов оставался в памяти Гарри еще долго, до тех пор, пока не был перебит вкусом первых Непростительных, кажется. С каждой минутой Люпину было все тяжелее смотреть в глаза Гарри и качать головой в ответ на тщетные просьбы. Он пошел к двери, унося на сутулящихся плечах обвиняющий мальчишеский взгляд, как тяжкую ношу. «Останьтесь», — в последний раз произнес Гарри ему в спину, будто толкнув Ступефаем. Люпин вздрогнул, и Гарри стало невыносимо жаль его, но он продолжал смотреть, не желая дарить легкого расставания ни ему, ни себе. Контрольное «не уходите» застряло в горле скользким комком. Гарри смог не выговорить его, и тем немного оправдался в собственных глазах за то, что посмел требовать там, где не имел права даже просить. Это было так непохоже на него; так отвратительно — учитывать только свои желания; и в этом была невыносимая сладость, как в запахе, исходящем от дементоров. Гарри снова остался один и, хоть он и не признавался себе в этом, Люпина ему не хватала куда больше, чем промелькнувшего падающей звездой крестного. Гарри хотелось чаю, шоколада и долгих разговоров, в которых он сам задавал и вопросы, и тон.