Человек человеку…

В следующий раз они увиделись много позже — много позже для Гарри и спустя год для Люпина, который состоял со временем в более тесных и более жестких отношениях. Год выдался насыщенным, и не только из-за Турнира, возрождения кромешного зла и Седрика — мертвого героя на арене, предназначенной для другого; хотя каждого из этих событий хватило бы, чтобы наполнить содержанием десяток лет обычной, неизбранной жизни. Но Гарри был в том возрасте, когда приключения не гнетут, а делают сильнее, даже если кажется, что все наоборот. К тому же тихо наступившие пятнадцать лет оказались самым подходящим возрастом для некоторых личных размышлений, которые невольно лезли в голову Гарри между выпусками теленовостей и утренними страницами «Пророка». Лежа на горячей от зноя теткиной клумбе, он постепенно дошел до понимания истинной природы странного взгляда профессора ЗоТС, над которым безуспешно ломал голову весь третий курс; а качаясь на скрипучих качелях в парке — до осознания основы собственного влечения к Люпину. Своеобразную помощь в этом оказали, как ни странно, тупые и пошлые шутки братца и его компании недотроллей насчет Седрика; так что последующее спасение того, что именовалось у Большого Дэ разумом, от жадных губ дементора, можно было считать своеобразной компенсацией за то, что он открыл Гарри глаза на истинное положение дел грубым, но от того, возможно, наиболее действенным методом. Так или иначе, глуховатый голос Люпина, прозвучавший в темной тишине дома Дурслей в тот момент, когда у его бывшего ученика в очередной раз возникли неприятности, мгновенно не то отвлек Гарри от мыслей об этих неприятностях, не то добавил новых проблем. Гарри казалось, что теперь один только взгляд на Люпина выдаст его с головой; но в то же время под ударом был и сам Люпин; и Гарри знал, что каждый раз, когда он отвечает на слишком пристальный, ласкающий, голодный взгляд Люпина открытой и доверчивой улыбкой, тот чувствует себя грязным и пачкающим самое светлое из того, что имеется в его жизни. Гарри нравилось видеть это, нравилось та легкость, с которой он мог вызывать в Люпине определенную гамму чувств, и та легкость, с которой он считывал эту гамму. Никогда прежде его понимание другого человека не было столь полным, пусть и в одном лишь направлении; Гарри казалось, что он проникает в Люпина, раскрывает его, как книгу, скользит взглядом по строчкам, познавая самое сокровенное и наслаждаясь этим, как наслаждается обжора за праздничным столом. И из-за этого наслаждения он чувствовал грязным и себя тоже, и старался не позволять себе ничего такого, как старался и не дрочить по ночам, представляя под собой твердого и угловатого Люпина вместо твердого и комковатого матраса. Прекратить ни то, ни другое у Гарри не получалось. Все это было очень запутано. Сириус, как оказалось, теперь жил на Гриммо, и его Гарри тоже был рад видеть — просто рад, без всякой задней мысли. Даже то, что Сириус немного путал своего крестника с Джеймсом, вовсе не расстраивало Гарри, хотя раньше наверняка послужило бы поводом для самокопания и долгих размышлений о незначительности себя как Гарри по сравнению с собой в качестве Мальчика-который-выжил. Теперь он ясно видел, что Сириус мучительно старается собрать воедино прошлое и настоящее, соединить края двенадцатилетнего азкабанского разлома. И Гарри от всей души желал, чтобы это удалось, испытывая к крестному невероятную нежность, которая порой обжигала, выплескиваясь, как кипяток из стоящего на огне чайника. С Люпином все было по-другому: взгляды, избегающие друг друга, недомолвки, которые были яснее самого долгого разговора, неловкость, когда приходилось оказаться рядом, на расстоянии дыхания. Все это не могло продлиться долго в той напряженной обстановке, где «Пророк» подпускал шпильки Гарри, Молли беспокоилась о детях, к которым причисляла всех, кто был моложе ее самой, Сириус и Снейп с удовольствием окунались в школьные годы, откуда в настоящее запросто мог вынырнуть только один; и над всем этим дементором парило ожидание предстоящего слушания в Министерстве. Первый шаг, не выдержав, сделал Люпин. Очень уж трудно было не попытаться утешить Гарри, терзающегося мыслями о предстоящем исключении из Хогвартса и, чем черт не шутит, возможном заключении в Азкабан. Люпин посмеялся над ним и заверил, что никто его в Акзабан не посадит. Гарри хмыкнул, признавая абсурдность собственных страхов, и прислонился к плечу Люпина. Они сидели на кровати в свободной гостевой спальне, и все произошло очень естественно, если не считать того, что у Гарри с самого начала почти не было сомнений, чем закончится его желание поговорить с бывшим профессором. У Люпина сомнения были, и он хотел бы не позволить Гарри переступить порог — но с его стороны было бы жестокостью не выслушать Гарри и не помочь. Он и помог в итоге: тем способом, которого всячески пытался избежать. Во всяком случае, Люпину казалось, что пытался. Все было так, как и представлялось Гарри: Люпин позволил ему быть с собой, направляя его неопытность, принимая его, мягко контролируя и стараясь не терять головы, как бы глупо это ни звучало в отношении мужчины, позволяющего трахать себя подростку-девственнику. Позже, когда они лежали рядом и наперегонки дышали в пустоту, Гарри подумал, что всегда замечал в Люпине что-то… эдакое. В его непристойных мечтах он ни разу не отдавался Люпину, а всегда брал его, и это придавало фантазиям необходимую остроту. Гарри вздрогнул. Вспотевшие плечи остывали, покрываясь пупырышками, надо было вставать, как-то одеваться; и хорошо бы пробраться к ванной на втором этаже, избежав любопытных взглядов и вопросов, какого черта его понесло в душ перед ужином. Видимо, Люпину пришли в голову те же мысли: он сел, прикрывшись одеялом, чуть заметно коснулся взглядом и рукой волос Гарри, и стал одеваться, нелепо изгибаясь, чтобы Гарри не увидел больше, чем открывало одеяло. Глядя на бледную спину в рыжих волосках и редких веснушках, Гарри подумал о том, что это был не самый удачный эксперимент, что Люпин об этом знает и что наверняка он сейчас чувствует себя ничуть не лучше. — Вы боитесь, что Сириус нас обнаружит? — неуместно громко спросил он, чтобы убедиться, что Люпину сейчас так же стыдно, как и ему самому. — Сириусу не нужно знать об этом, Гарри… — голос Люпина прозвучал грустно и уныло, в точности так, как выглядела его взъерошенная постель. Сидя на краю кровати в полунадетых брюках, Люпин закрыл лицо руками. «О боже, — донеслось до Гарри из-под плотно прижатых ладоней. — О боже, боже…». Гарри протянул руку и провел пальцем по нечетко выступающим позвонкам. На минуту ему показалось, что между ними ничего и не было: разве могло что-то быть между Гарри Поттером, которого вот-вот выгонят из Хогвартса, и профессором Люпином, которого оттуда уже выгнали и которого он, по сути, совершенно не знает? О чем он только думал, когда пришел сюда? Впрочем, Гарри отлично знал ответ на свой вопрос: именно об этом, стыдном, запретном и желанном. И он получил то, чего хотел, получил больше, о чем мог мечтать. Внезапно произошедшее представилось ему в совершенно другом свете, будто повернулась трубочка калейдоскопа, выстроив из тех же стеклышек новый, болезненно чистый и прекрасный узор. Гарри погладил горячую влажную спину, изнемогая от нежности, обхватил сутулые плечи, стиснув руки изо всех сил, и прижался щекой к лопатке. Ладони Люпина легли поверх его запястий. — В следующий раз все будет лучше, — шепотом сказал Гарри. — В следующий раз… — Следующего раза не будет, — отчаянно мотнул головой Люпин, его короткие волосы щекотно коснулись лба Гарри. Это было неправдой, хотя в тот момент он искренне верил в сказанное. В следующий раз уже руки Люпина держали Гарри, не давая сорваться вслед за Сириусом в черноту Арки. Гарри рвался из их кольца так, что, кажется, хрустели ребра, и ненавистный захват слабел, но не выпускал. «Пустите! — орал Гарри, расходуя в крик силу своего отчаяния и еще не осознанного горя. — Пустите меня!». Он знал, что сильнее и что может вырваться из тюрьмы этих объятий, если захочет; но ошибся — в который раз за день — и, в конце концов, сдался, расплакавшись от обиды на эти слишком заботливые руки. Позже он уже не мог разрыдаться вот так — безостановочно и обильно, как летний ливень, и ничто не могло освежить долгие пустые дни без Сириуса. Гарри не мог заговорить о Сириусе ни с кем, на него будто Силенцио накладывали всякий раз, когда речь заходила о Блэке, и максимум, что Гарри оказывался способен выдавить из себя, это «спасибо за сочувствие». Слова накапливались внутри него, нечеткие, размытые, невнятные. Он не был коктейлем — он был просто мешком, набитым грязной ватой, которую некуда вытряхнуть. От ваты тошнило и постоянно сохло во рту, а губы обметал белесый налет, как короста на ранке, и они совсем перестали размыкаться, потому что в словах, любых словах, больше не было никакого смысла. Июль тянулся, как горящий пластик, и последним воспоминанием о другом, недурслевском мире был Люпин, вместе со всеми пришедший на вокзал защитить его от милых родственников, Люпин, стремившийся исполнить роль Сириуса. Гарри мог бы объяснить ему, что это бесполезно и довольно глупо, если бы не боялся, что произнесенное вслух имя крестного приведет к чему-то страшному: рыданиям на глазах у всех или окончательному признанию того факта, что смерть и Арка суть два названия одного и того же явления. Позже, через бесконечных две недели, он встретил Люпина в Норе, и у него были точно такие же неживые губы. Гарри тронул их пальцем, чтобы убедиться в этом, прежде чем настойчиво поцеловать его прямо в коридоре. «Не надо, Гарри», — покачал головой Ремус, словно был уверен, что Гарри немедленно прекратит, если сказать об этом. Он говорил глухо, будто сквозь вату, и короста на губах Гарри треснула, выпуская бледную улыбку. «Я приду к вам сегодня», — сказал он. «Что? Нет!» — воскликнул Люпин. В его глазах плеснулся ужас, будто предать мертвого друга было большим преступлением, чем предать живого. Гарри молчал. В его глазах был вопрос и ожидание — ожидание, впрочем, ненастоящее: он знал, что Люпин все равно согласится, сочтя потерю Гарри более серьезной, чем собственная, а его страдание — более горьким. Оба они понимали, что сегодня, на шестнадцатилетии Гарри, главным гостем должен был быть его крестный, и потрепанный борьбой с жизнью оборотень — плохая тому замена. Гарри и не собирался делать вид, что это не так — он просто смотрел, ожидая, когда Люпин сдастся, и когда это произошло, и тот опустил глаза — крошечный утвердительный кивок, — Гарри перевел дыхание. Ему казалось, что согласие Люпина переспать с ним сейчас, после исчезновения — гибели — Сириуса, каким-то образом компенсирует все те неприятные и лживые вещи, которое наговорил о крестном Дамблдор. Возможно, это и было нечестным по отношению к Люпину; но разве честным было то, что из всех орденцев и хогвартцев именно Сириус оказался между Лестрейндж и чертовой Аркой? Не то чтобы Гарри хотел видеть на этом месте кого-то из друзей и соратников конкретно. Он просто хотел, чтобы это был не Сириус, чтобы для него остался Сириус, а не Люпин. Это тоже было бы несправедливо, но намного менее несправедливо, чем уже имеющаяся реальность. Гарри хотел как-то остановить поток таких негриффиндорских мыслей, но это было так же маловероятно, как удержать собственный скорый оргазм. Люпин был еще менее разговорчив в постели, чем в прошлый раз, и быстро ушел, ссылаясь на дела. Гарри не попытался его удержать. Он был последним приютом Мародеров и знал, что Люпин никогда не сможет отказаться от него, кто бы ни умер ради Гарри в очередной чертов раз.