Человек человеку…

То, чего Гарри так боялся в свои семнадцать, не сбылось — он был хорошим отцом и совершенно замечательным крестным. Тедди гордился им, и не без оснований, и Гарри тоже гордился крестником, в котором было очень много от матери и слишком мало от отца: Люпин, как обычно, прятался в тени. Гарри никогда не приходилось вспоминать о днях, проведенных им с Ремусом — он просто не забывал о них. Со временем многие, кто был для него близок и дорог: родители, Сириус, даже Дамблдор и Снейп — утратили тот налет остаточной жизни, которым одаряет их горе скорбящих, и стали прекрасными образами былого, бережно хранимыми памятью. И только Люпин с тем упрямством, которого ему так не хватало при жизни, оставался где-то поблизости. Иногда по утрам, не до конца проснувшись, Гарри был сбит с толку: ему казалось, что он лежит на тонком матрасе, а сквозь щелястые стены сарая до него доносится крик чаек. И он тянулся к Люпину, который должен был находиться слева от него, и лишь обнаружив пустую постель, понимал, что он дома и за крики чаек принял клаксоны автомобилей на улице. Природу своей памяти он понял однажды в Хогвартсе, навещая крестника. Они гуляли вдоль Черного озера, и Гарри, глядя на могилу Дамблдора, вдруг вспомнил одну сказанную им в посмертии фразу. Сожалей о тех, кто живёт без любви, сказал тогда Дамблдор, и Гарри, конечно, отнес эти слова к Волдеморту. И только сейчас он подумал, что директор был достаточно мудр, чтобы говорить не об одном только Томе Риддле, у которого с Гарри, в конце концов, было много общего. Чувство потери, совершившейся здесь, в возвышавшемся над поляной Хогвартсе, накрыло Гарри, будто боль копилась в нем все эти годы и только теперь выплеснулась жгучим ядом в кровь, быстро достигая сердца. — Я действительно был дураком, — пробормотал он. — Что? — переспросил Тед. Гарри покачал головой, не отвечая. — Люпин! — крикнули откуда-то сбоку, и Гарри изумленно вскинул голову. Звали Теда; и Гарри ужаснулся тому, что в его сознании до сих пор существовали двое Люпинов: один — мальчишка с разноцветными волосами, его крестник; и второй, который продолжал жить по желанию Гарри, пока он искал способ все поправить и расставить по местам. Но все давно стояло на своих местах, и только Гарри Поттер не хотел признать этого. Он мог бы хоть сейчас сказать все, что считал важным, — но другому Люпину, которому вряд ли были нужны и понятны туманные объяснения крестного. Время ушло, оставалось только сожалеть. Гарри стоял неподвижно, как памятник самому себе, укладывая в голове это новое время, через полтора десятка лет наконец настигшее его. Тед издалека помахал рукой, прощаясь. Гарри тоже поднял руку в ответ. — И я тебя люблю, Люпин, — негромко сказал он, отлично понимая, что его сильно запоздавшее признание уже ничего не изменит.