Человек человеку…

Люпин будто таял с каждой их новой встречей — на рождество он выглядел еще хуже, чем в июле, и Гарри, рассказывавший мистеру Уизли о непонятном поведении Малфоя, ощущал нарастающее возбуждение при мысли о том, что ждет его сегодня ночью. И не только ночью — он как будто откусывал кусочки рождественского пирога, расспрашивая Люпина про отношения со Снейпом, про жестокие мародерские шалости: про юность, воспоминания о которой, Гарри знал это, были овеяны не только ностальгической грустью, но и вполне живой болью. Гарри спросил и о Грейбэке — зная, что Люпин не сможет не ответить. Он вытягивал слово за словом, наблюдая, как отголоски описываемых событий отражаются в глазах Люпина; это было, как в постели, когда Люпин начинал глухо стонать и никак не мог отвести взгляд, хотя было видно, насколько ему хочется это сделать. Гарри стиснул зубы. Ему невыносимо захотелось видеть это снова — и прямо сейчас. Он еле дождался конца ужина, поблагодарив мысленно Флер за затеянное ею неуместное представление, разогнавшее всех по спальням. На этот раз Гарри решился укусить бледное жилистое плечо, немного выше выпирающей ключицы, и Люпин наконец отвел глаза в сторону — именно в тот момент, когда Гарри больше всего хотел их видеть. Движения Гарри стали резче, жестче, он подумал, не сказать ли Люпину перевернуться — но тогда это были бы просто спина и просто задница, а для Гарри было важно трахать именно Ремуса Люпина, поэтому он просто подпихнул под него подушку. И, конечно, не было никакой связи между рассказом Ремуса о Грейбэке и зубами Гарри, отпечатавшимися на люпиновском плече. Гарри улыбнулся, когда, откатившись в сторону, растянулся на кровати, чувствуя себя выжатой тряпкой. Было легко и хорошо, как не было уже давно, и Люпин нисколько не мешал этому чувству — лежал рядом и слушал что-то, слышное ему одному. Гарри не стал спрашивать, что именно; сегодня он уже получил от Люпина все, что хотел. Утром он заметил, как смотрит на Люпина миссис Уизли: будто именно он виноват в связи Билла с Флер, а не с Тонкс, — и нахмурился. Так смотреть на Люпина мог только он.

* * *

Это же самое чувство, только во много раз сильнее, Гарри снова испытал через полгода, стоя у кровати Билла в Больничном крыле. Тонкс пыталась чего-то добиться от Ремуса, и когда Гарри наконец понял, чего именно, его накрыло прежнее ощущение: будто у него забирают нечто личное, могущее принадлежать только ему. Он удивился силе этого ощущения — после пережитого за последние сутки всякая чувствительность должна была притупиться, лимит потрясений был давно исчерпан. И, тем не менее, признание Тонкс, прозвучавшее, как заявление прав, подняло в Гарри волну гнева, ничуть не утихшую от неуклюжих увиливаний Люпина. Гарри был благодарен профессору МакГонагалл, которая увела его из палаты. Он сильно подозревал, что способен сделать сейчас нечто такое, что окружающие не смогли бы объяснить даже помутнением рассудка, вызванным равнозначными катастрофе новостями последнего часа. Что-то бурлило в его голове, взрывалось и стекало по стенкам черепа ядовитой слизью, будто оборотень покусал не Билла, а самого Гарри. Люпин ждал его в коридоре. Он зашагал рядом, приноравливаясь к размашистому, быстрому шагу Гарри, как в постели приноравливался к его юношеской торопливости и неизобретательности. — Что ты думаешь? — ровно спросил он. Гарри понял, о чем идет речь, и намеренно заговорил о других вещах, думать о которых сейчас было более правильно, а не думать — сродни предательству: — Нужно собраться… решить, что делать дальше, теперь, когда мы остались одни. — Да, — сказал Люпин горько. — Но я не об этом. — Разве? — наигранно удивился Гарри, краснея от той ужасающей фальши, которая звучала в его тоне и словах. — Ты сейчас можешь думать о чем-то еще? — Нимфадора… — чуть слышно произнес Люпин. — Она ведь и в самом деле меня любит. Я сегодня подумал, что это мой единственный шанс. И последний. Его глаза впились в лицо Гарри, ища какого-то знака. Одобрения, поддержки? Конечно же, нет, Гарри не сомневался в этом. Люпин искал надежды: признаков ревности, возмущения, обещания редких беглых встреч — самой малой малости, лишь бы она исходила от Гарри. — Так используй его! — сказал Гарри. Он остановился под факелом — ему хотелось видеть выражение лица Люпина. — Сделай ее счастливой, сделай счастливым себя. Что еще у тебя будет в жизни, Ремус? Не обманывай себя! По лицу Люпина Гарри видел, что тому очень хочется обманываться, что это единственное, чего Ремус ждет от Гарри, ради чего затеял этот разговор. Но он не собирался быть добрым — с Люпином он мог себе это позволить. Точнее, сам Люпин позволял ему это, и Гарри не мог удержаться, не мог не попробовать, каково это — управлять другим человеком, как шахматной фигурой. Шляпа не зря предлагала ему Слизерин. К счастью, Люпин об этом не знал; да если бы и знал, это не заставило бы его поменять отношение к Гарри, которое лишь в малой степени определялось общим для обоих факультетом. Возможно, учись Гарри на Слизерине, их отношения развивались бы быстрее и логичнее; но, как уже установил Гарри однажды, улучшать прошлое — занятие небезопасное. Хуже может быть только стремление повторить его. — Хорошо, — произнес Люпин. От него сейчас не исходило никакого света, заметил Гарри, и теперь его можно было с полным правом пожалеть. — Я скажу Нимфадоре… Тонкс. — Поздравь ее от меня! — крикнул Гарри ему в спину. Люпин вздрогнул, и на Гарри нахлынуло ощущение, что подобное уже когда-то было. Улегшись спать, он еще долго ворочался, вытирая ладонями никак не утихавшие слезы, и думал о Дамблдоре, родителях, Сириусе… Эту цепочку умерших за выжившего мальчика следовало оборвать, и сделать это мог только он сам. Кстати, он уже начал это делать, выведя из-под удара Люпина — ведь именно поэтому он настоял на их романе с Тонкс, разве нет? Добравшись до этой всеоправдывающей мысли, Гарри уцепился за нее, как за спасительный якорь, и наконец смог заснуть. На другой день он сделал следующий шаг, сказав Джинни кое-что, не слишком отличавшееся от сказанного им Люпину. Точнее, отличия были значительными; сходство заключалось в результате, говорил себе Гарри, не желая замечать и не замечая, что, вопреки надежде и вере во взгляде Джинни, в глазах Люпина отражалась только белая гробница Дамблдора. Рука Тонкс уверенно сжимала его ладонь, и на мгновение Гарри представил на месте Тонкс себя… это было бы глупо, подумал он, бесконечно глупо. Седьмой — курс, которого не было Месяцем позже он совсем не удивился, разглядев Люпина на кухне в доме Дурслей: еще больше седых волос и еще больше морщин. Скорее Гарри удивило бы, если бы Люпин выглядел домашним, ухоженным и счастливым. То есть, конечно, он желал Люпину счастья; просто это должно было быть какое-то другое счастье, не сейчас, не здесь и не с Тонкс, которой Гарри, впрочем, тоже желал всего хорошего. Он понял, что они женаты, еще до того, как увидел кольцо: он ведь знал блэковский характер Тонкс, от которого она открещивалась с таким же блэковским упорством. Но Люпин, с кольцом или без, был все такой же, близкий и далекий одновременно, и это помогло Гарри вести себя, как обычно, и не смотреть на Ремуса чаще необходимого. Он держался до того момента, когда прибыл с Хагридом в Нору, чуть не сорвался, пока ждали остальных, и был близок к сумасшествию, когда увидел перепачканных непонятно чьей кровью Люпина и Джорджа. Впрочем, ситуация быстро разъяснилась: бледного до потери веснушек Джорджа уложили на диван, а Люпин решительно утащил Гарри на кухню, где принялся проверять его подлинность, целуя без оглядки на застрявшего в дверях и потерявшего дар речи полувеликана. Времени у них было так мало, что убегающие минуты хотелось хватать за шиворот. Гарри подумал, что именно сейчас у него мог бы случиться самый лучший секс в жизни. Но, конечно, было бы странно получить такой подарок от судьбы, которой позарез требовался кандидат на жертвенный алтарь. Он отстранился от Люпина, хотел сказать что-то вроде «Не хочешь поискать Тонкс?», но сдержался. Однако Люпин сам прочел это в его глазах, и его лицо, только что освещавшееся невидимым светильником, опять стало обычным, тусклым. Они слегка погорячились, обсуждая столкновение с Пожирателями, и обоюдное напряжение вылилось в словесную перепалку, хотя каждый из них предпочел бы излить его другим, более приятным способом. После они сцепились еще несколько раз: за трапезами в Норе, на день рождения Гарри, перед свадьбой Билла и Флер — каждый раз, когда не могли остаться наедине достаточно долго. Впрочем, Гарри легко мог бы что-нибудь придумать, выкроить необходимые полчаса, сказав, что ему нужно поговорить с Люпином, но не делал этого. Фамильное упрямство было тому причиной или все же слизеринская часть его натуры, Гарри не желал знать. Он был растерян, ему нужно было принимать решения, и он вовсе не хотел, чтобы Люпину жилось хоть немного легче, чем ему самому. Люпин сам сделал первый шаг, и это привело к катастрофе. Когда Люпин появился в доме на Гриммо, Гарри сначала ощутил привычную смесь возбуждения, предвкушения, отдающегося в кончиках пальцев, запретной радости и еще чего-то, чему он не мог подобрать названия, но что заставляло дышать чаще и чувствовать каждый вдох Люпина, совпадающий с его собственным. Они говорили о Пожирателях, о новой политике Министерства, о Хогвартсе, и все это было важным и нужным, но Гарри чувствовал, как горят его щеки: он думал лишь о том, что сегодня ночью придет к Люпину и будет брать его, иметь, обладать им ночь напролет, так, как никогда не удавалось раньше, и не отпустит до рассвета. Он не сомневался, что Люпин согласится переночевать на Гриммо. Но Люпин сделал гораздо больше — он предложил им себя в качестве спутника, и у Гарри что-то случилось с головой: он на мгновение поверил, что все будет очень хорошо, что Люпин больше не будет вести себя так, словно Гарри — живое воплощение триединой дружбы давних лет, хрупкое, как черт знает что, и не позволит говорить с собой так, будто Гарри в чем-то выше или лучше его. И тогда все будет прекрасно, независимо от того, где они окажутся и что с ними произойдет. Возможно, им придется ночевать под лондонскими мостами — неважно, ведь Люпин будет рядом, по ночам Гарри будет чувствовать спиной его тепло, и тяжесть предстоящих решений станет проще, поделенная на двоих. И необходимость говорить Люпину обидные и жесткие вещи, будто злой дух, овладевавшая Гарри при виде грустной улыбки и мягкого взгляда, отпадет сама собой… — …ребенок, — донеслось до слуха утонувшего в мечтах Гарри, и он недоуменно огляделся. Откуда вдруг взялся ребенок? И тут же он понял, откуда. — Поздравляю, — процедил Гарри сквозь зубы. Ребенок. Нуждающееся в защите существо, кровь от крови, плоть от плоти Люпина, его чудо, его надежда, его продолжение… Черт, но разве не Гарри всегда был надеждой и продолжением? Как Люпин мог позволить кому-то занять его место? Сириус, Тонкс, теперь этот ребенок… ну уж нет! Гарри моргнул несколько раз, прогоняя черноту, застилавшую глаза, вспомнил о предложении Люпина насчет участия в их миссии, и кое-какие части головоломки встали на свои места. Он многого не мог понять — он не был ни оборотнем, ни отцом; но понял вполне достаточно для того, чтобы отплатить Люпину той же монетой: тяжелыми отравленными серебренниками слов. Гарри бросал их, не задумываясь, правдивы ли они, правильны ли, нужны ли. Ему хотелось другого: задеть — и как можно сильнее — самые нежные, самые болезненные и самые заветные струны души Ремуса, собрать их в кулак, потянуть, дернуть, услышать стон, увидеть боль, как плату за право быть с ним. Он предпочел не заметить ни открытое признание в ошибке, ни извинение, ни покаяние. Когда в лице Люпина мельком проступил волк, Гарри понял, что зарвался, но не остановился и продолжал орать на него, слыша отдаленный рык, с нетерпением, в котором не признался бы и самому себе, ожидая, когда волк вырвется наружу. Он хотел сопротивления, хотел открытого сражения, хотел подчинить себе не прекраснодушного профессора Хогвартса, а зверя, которого увидел мельком в ту ночь у Визжащей хижины. Гарри было мало одной только части Ремуса — он хотел все. «Трус», — случайно ли, нарочно бросил он в лицо Люпину то же оскорбление, что бросил когда-то Снейпу; и тут же отлетел к стене, отброшенный заклинанием. В комнате повисла тишина. Люпин исчез, и Гарри понимал, что догонять его бесполезно. Он встал, опираясь о стену. Голова еще кружилась, и больно ныло в паху. Сейчас он хотел Люпина, как никогда раньше, — разъяренного, огрызающегося, растерявшего благоприобретенную мудрость перед лицом неожиданного нападения. И, раскаиваясь под взглядами друзей, признавая, что немного перегнул палку, в глубине души Гарри не чувствовал никакого сожаления — только ликующее восхищение тем, что сделал. Гарри даже предполагал, что Люпин вернется в ближайшие дни, и неосознанно обдумывал новый разговор, новую попытку, играя на известных только ему струнах, вывернуть Ремуса наизнанку. Он улыбнулся, вспомнив игры со словами на третьем курсе. «Lupin» и «lupus» отличались лишь двумя буквами. Люпина от волка отделяло бесконечно многое. Но Гарри знал, что зверь живет там — как в нем самом жило что-то слизеринское. И он хотел, чтобы Люпин перестал притворяться хотя бы перед ним; может быть, тогда их отношения стали бы похожи хоть на что-то. Гарри не имел ничего против равенства; но он не хотел, как Люпин, прикидываться овцой в волчьей шкуре. Должен был существовать другой путь, на котором Люпин, когда пожелает, мог бы быть волком, а Гарри — кто знает, кем бы он мог быть. Я попаду в ад, подумал Гарри, с такими намерениями я непременно попаду в ад или куда похуже. Мимолетный триумф обошелся ему недешево — как всегда, впрочем. Они ушли втроем, и Гарри понятия не имел, как живет Люпин, вернулся ли он к Тонкс, воспитывает ли сына и думает ли о Гарри, как Гарри думает о нем: вспоминая прошлые встречи и предвкушая новые. Не было сомнений, что встречи будут — хотя уверенность в этом у Гарри опиралась лишь на сложность и запутанность их отношений, которые просто не могли оборваться на полуслове. И, слушая голос Ромула в «Поттер-дозоре», он не мог отделаться от ощущения, что Люпин обращается прямо к нему, чуя каждую перемену в его настроении: радость, стыд и бесконечную благодарность судьбе за неожиданную весть. Гарри не ошибся: они увиделись снова, хотя вероятность этого на протяжении нескольких месяцев была порой опасно близка к нулю. Люпин в этот раз был не похож ни на себя, ни на волка: он был совсем новым Ремусом Люпином, который смог обнять Гарри при всех, не стесняясь, и Гарри тоже не стал стесняться слез. Приглашение стать крестным позволило ему на секунду ощутить себя на месте Сириуса; и хотя, возможно, он тоже был не лучшим кандидатом на эту роль, Гарри принял ее с удивившими его самого благоговением и радостью. Он получал новый статус, такое положение в жизни Люпина, в котором уже никто не смог бы его заменить. Закончив разговор с Биллом, Гарри вышел прогуляться; Люпин ждал его у заброшенного лодочного сарая неподалеку от «Ракушки». Трансфигурированный из мантии матрас вышел узким, сваленные в беспорядке лодки, пользуясь темнотой, совали поближе любопытные острые носы, их тяжелые кили до сих пор пахли тиной, а сети — рыбой. Гарри вспоминал Люпина на ощупь, проводя ладонями по плечам, ребрам, бедрам, забываясь в его горячем рте, в жаркой тесноте, от которой отвык. Он кончил, как всегда, быстро, засмеялся, перехватил руку Люпина, которой тот потянулся к собственному члену, и дернул на себя. Острый локоть уперся под ребра, и Гарри снова хихикнул, разводя ноги и позволяя Ремусу устроиться удобнее. А потом, закусив на всякий случай губы, подался ему навстречу. Но больно почти не было — не в первый раз, ни во второй, ни под утро. Его не искали, и Гарри даже не стал задумываться, почему. Рассвет проник сквозь щели, и лицо Люпина в розоватых лучах оказалось совсем молодым. Он лежал спиной на голых досках — на двоих матраса все же не хватало, и жизнь переполняла его, как талая вода тихую речушку.

* * *

…Так он потом лежал и в Большом зале — глядя в темный потолок остановившимися глазами, и как только Гарри увидел это, он перестал испытывать страх перед Волдемортом, перед смертью, перед поражением. Его боггарт был перед ним, и никакой Риддикулус не мог этого исправить. Он стал просматривать воспоминания Снейпа, потому что так было нужно, будто в голове включилась четкая программа действий, выполнить которую было необходимо. Гарри не ожидал, что именно здесь он встретит еще одного Ремуса — того, которого искал, изучая почти сорокалетнего Люпина и нашел здесь, в быстро мелькающих воспоминаниях: юного, улыбающегося и верящего пусть не в себя, но в друзей. Новость о необходимости собственной смерти не удивила и не опечалила Гарри. Если Ремус Люпин умер, почему бы это не сделать и Гарри Поттеру? Чтобы быть… на равных. С этой мыслью он шагнул под полог Запретного леса. Они уже ждали его там, и Ремус среди них — что-то среднее между юным Люпином из воспоминаний Снейпа и тем недавним в лодочном сарае. — Мне так жаль, — сказал Гарри, извиняясь сразу за все. — Я останусь с тобой до конца, — пообещал Люпин таким же извиняющимся, обычным для него тоном. Но теперь Гарри не почувствовал раздражения. Он сказал бы об этом Люпину, но момент был совсем неподходящим. Гарри чувствовал его присутствие каждую минуту, пока шел через лес — ровное тепло, что согревало плечо, как луч солнца. Стоя среди торжествующих Пожирателей, он следил взглядом за Ремусом, пока тот не растаял без следа, теперь уже окончательно и насовсем. И только тогда Гарри повернулся к Волдеморту.

* * *

Прошло еще несколько часов, прежде чем все было кончено. Гарри был уверен, что за эти часы он сравнялся по возрасту с Люпином, который уже не имел шансов постареть. Пристроив Дары на подходящие, по его мнению, места, Гарри вышел из дверей школы. Перед ним расстилалось поле битвы, и он представил, сколько потребуется сил, чтобы вновь превратить его в школьный двор и, стерев последствия сражений, оставить в сохранности память о тех, кто здесь погиб. На ступеньках внизу сидела одинокая фигурка. По рыжим волосам Гарри сразу догадался, кто это, и порадовался, что Джинни смогла выжить в этой мясорубке. Он подошел к ней и встал рядом. Сердце глухо заныло, как больной зуб. Каждый, кто остался в живых, теперь будет напоминать о том… о тех, кому не повезло, понял Гарри. «Шоколад исцеляет грусть», — всплыло в голове. Кто говорил ему об этом, давным-давно? Память рвалась, как старая сумка, в которую натолкали слишком много вещей. Нужно было сделать что-то и сделать немедленно, пока он не провалился в одну из дыр следом за воспоминаниями. Перед глазами, откуда ни возьмись, вдруг возник Кинг-Кросс, совершенно пустой, каким никогда не бывал в действительности, и Гарри невыносимо захотелось очутиться там. — У тебя есть шоколад, Джинни? — спросил он, морща лоб в попытках вспомнить, почему ему нельзя на этот вокзал. — Нет, — встревоженно ответила Джинни, оглядывая Гарри с ног до головы, в поисках следов какого-нибудь странного проклятья, заставляющего задавать странные вопросы. — Тогда выходи за меня замуж, — предложил Гарри все тем же тоном. — Пожалуйста! — добавил он горячо, схватив ее за руку, будто боялся, что она исчезнет, и тогда ему точно не останется ничего, кроме пустынного перрона. Джинни обняла его, гладя по волосам. — Все будет хорошо, — зашептала она на ухо. — Я обещаю. Она сдержала свое обещание, и Гарри долго не пришлось жалеть об уходящих без него поездах.