Осколки прошлого

Чувство, как будто проснулся после дурного сна. Веки тяжёлые, словно налитые свинцом, тело болит, а голова гудит от боли. Я открываю глаза, но вокруг кромешная тьма. Я моргаю, дабы убедится, что точно открыл глаза. Ощущения, словно я в воде. Неужели именно так ощущается невесомость? Очень больно шевелить руками, но я пытаюсь нащупать стены, потолок — то, что могло сказать бы о месте, в котором я нахожусь. Безуспешно. Вытянув вперёд руки, я их не увидел. Тишина этого места так сильно давила на голову, что становилось невыносимо. «Это ещё хуже, чем быть запертым в четырёх стенах.» Из-за нарастающей тревоги, грозившейся перерасти в панику, я не нашёл решения лучше, кроме как попытаться закричать. Открыв рот, я не смог издать ни звука. Будто огромный ком в горле не давал проход воздуху. Я слышал стук собственного сердца, отдававшийся в ушах. Чернота давила на меня, порождая гораздо больший страх. Мне страшно. Я попытался успокоится, но всё, что могло уловить моёсознание, — это еле различимый, до боли знакомый звук. В попытке прислушаться к нему, по телу словно прошёл удар током. Не самое лучшее пробуждение. Тем самым звуком был будильник, который уже начал раздражать. Я сел в кровати, тихо выругавшись, и дрожащими и слегка онемевшими руками убрал мокрые от пота рыжие пряди волос со лба. Едва оправившись, я задался тихо подкравшимся вопросом: «Что было вчера, и почему шрамы на моих плечах болят?» И какого черта будильник звонит полвосьмого утра? Единственное, что я хотел, это пойти в уборную и привести себя в порядок. Моя комната находилась на первом этаже, поэтому дойти до ванной, не встретив никого из жильцов дома, не составило бы особого труда. Несмотря на это, я не мог, либо просто не хотел, вставать с кровати. Но, вздохнув, я понял, что, если не пойду сейчас, кто-то из таких же жителей дома, как и я, могут занять ванную комнату. Пересилив себя и поднявшись с кровати, которая стала уже такой родной, я вразвалку пошел по направлению двери. После тёплой кровати от кафельной плитки по телу пробежала дрожь. Я мельком бросил взгляд на своё отражение в зеркале. Бледная то ли от рождения, то ли от частых заболеваний кожа. Тёмные, очень выделяющиеся на её фоне глаза, с синими, почти чёрными мешками под ними. Растрёпанные непонятной формы от тяжёлого сна волосы, но наивно рыжие, такие, какие бывают у солнечных детей, любимцев природы. Но, видимо, я не был особо любим природой, раз получил только рыжие волосы, и при этом не единой веснушки. Я вгляделся в лицо, на котором не смог различить ничего. Никаких эмоций. Со вздохом я опустил взгляд на раковину. Здесь было всё, чем пользуется обычный человек: крема для рук, зубные пасты, мыло, пахнущее синтетической малиной. Мой взгляд остановился на стаканчике со множеством щёток. Иногда в голове не укладывался тот факт, что в нашем доме могло жить три семьи. Точнее, не совсем семьи. Две семейные пары, я, мои брат и сестра. Несмотря на то, что мы давно общались и знали друг друга, бывало очень трудно здесь жить, вот так, всем вместе. Я провожу по волосам руками, убирая их назад. Из-за влаги они, пусть не очень послушно, но прилипают друг к другу. Мой взгляд падает на небольшой шрам у линии волос. Его сложно увидеть, если не знать, что он там есть. По мне прошел холодок и меня захлестнули воспоминания. — Ты, мелкая тварь! Эти слова говорила мне родная мать. Они врезались в моё сознание, и, наверное, останутся со мной навсегда. Тогда, будучи маленькой девочкой, всё, что я мог делать, это плакать, размазывая слёзы по платью и рукам. Я разбил любимую кружку матери. Тот день запомнился мне навсегда. После этого я ещё долго боялся брать в рукито, что могло разбиться. Да и сейчас, через семнадцатьчертовых лет, при звуке бьющегося стекла меня бросает в дрожь. Проходя мимо меня, она как бы случайно толкнула меня. Я был маленьким ребёнком и не смог устоять на ногах, упал лицом на осколки. Много крови было. Мой крик из просто громкого, превратился в настолько болезненный и невыносимый, что мать, которую я явно этим вывел, готова была уже сорваться на меня, но,увидев свою дочь в крови, резко поменялась в лице. Схватив меня на руки, она, чуть ли не летя, забежала в ванную. Она пыталась мне помочь, но из-за долгих криков и потери крови, пусть и незначительной, я, кажется,потерял сознание. Рану пришлось зашивать, а я до сих пор гадаю, это мой мозг стёр воспоминания в период от получения травмы и до нахождения в больнице, или же я правда потерял сознание. Сердце кольнуло, то ли от не приятных воспоминаний, то ли от выпитого литра энергетиков накануне. Меня всегда растили, точнее пытались растить как красивую «принцессу», но по итогу вырос не самый красивый «принц». Родители всегда хотели мальчика. Даже не родители, а мать. Отцу всегда было как-то плевать на меня. Он мной никак не интересовался. Ничего не помню о нём, кроме того, что он вообще был. До трех лет я носил только мальчиковую одежду. Другую не покупали. Но когда мать смирилась с тем, что я всё-таки девочка, она пыталась подбирать мне платья, плести косы, покупать каких-никаких кукол, однако, несмотря на это, она всё равно пыталась мне подсунуть машинки, роботов, игрушечные пистолеты. При любом удобном случае, при любой моей ошибке, мне напоминали, что «всегда хотели мальчика». Травма или самовнушение, но это оставило на мне ужасно горький осадок, оставшийся со мной на всю жизнь. Я опустил взгляд на свою правую руку. На белой, почти прозрачной коже был ряд неровных, словно змеи, шрамов. Я встал в стойку, в которой обычно стоят скрипачи, когда играют на скрипке. Как давно в моих руках была скрипка? Закрыв глаза, я представлял словно играю на инструменте. Музыкальная школа — единственное место, где я мог быть собой. Но по приходу домой мой маленький рай рушился. — Раз уж что-то делаешь, ты должен делать это идеально. Это мне постоянно твердила мать. Она делала всё, чтобы за что бы я не взялся, было идеально. В музыкальной школе я был, если не самым, то точно одним из лучших. Но моих родителей ничего не устраивало. Для них я «мало старался», я должен был «больше работать над собой, совершенствоваться». И я это делал. Я въёбывал так, что иногда мне хотелось просто лечь и разреветься крокодильими слезами от чувства безысходности и дикой усталости. Я узнал, как лезвием можно заглушать, то что мучает изнутри. Физическая боль поглощала моральную, и в какой-то момент, я стал зависимым от этой боли. Но это продлилось не долго. Когда мать узнала, чем я занимаюсь, поднялся грандиозный скандал. Сквозь её крики, я понял, что уже никак не реагирую. Ссоры, скандалы и просто выплёскивания эмоций на меня стало настолько обыденным, что я перестал что-либо испытывать и как-либо реагировать. Тогда я понял, что не удастся скрыть свои шрамы. В мою юную, но уже давно не светлую голову не пришло идеи лучше, кроме как резать плечи и кожу на ребрах. Забавно. Раньше я не парился насчёт этого. Лишь сейчас, уже во взрослом возрасте, это стало меня волновать. Фантомные боли возникали не часто, но если и возникали, то было чувство, будто вспороли все шрамы разом. Обычно такое было при сильном волнении. Теперь понятно, почему плечи болели после пробуждения. Продолжал резать себя до самого попадания в детский дом. Может быть, если бы я не собрался с силами, не собрал бы все доказательства и не пошёл бы в органы опеки, меня бы уже не было в живых. Всё-таки плохая жизнь — лучше, чем её отсутствие. Колющие, режущие и прочие предметы, которые могли нанести нам вред, от нас всячески прятали. Из воспоминаний всплыл случай, когда стало настолько плохо, что началась ломка. Мне нужна была та боль, то чувство, когда что-то режет кожу. Не найдя способа лучше, я использовал бумагу. Пусть порезы были не значительные, и от них не осталось даже и следа, но тогда это был единственный доступный способ. В детском доме я пробыл недолго, около года. Потом меня забрала семья, которая стала для меня родной. Поначалу я относился к ним предвзято, потому что меня брали на передержки, но обычно быстро возвращали назад. Из-за этого доверие было расшатано окончательно. Тогда я был уверен, что это тоже не на долго. Ведь помимо меня у них было два родных ребёнка. В первые пару недель я почти ни с кем не общался. Только Бэт, моя сводная сестра пыталась со мной общаться. Я никогда не любил маленьких детей, а разница в четыре года тогда очень сильно ощущалась. Как-то за одним из ужинов я попросил обращаться ко мне как к парню, а не девушке. Родители тогда лишь переглянулись, и, наверное, хотели что-то сказать, но их перебила Бэт. — Как скажешь, брат. Тогда я проигнорировал её слова, однако во мне зародилось приятное чувство того, что я наконец-то был услышан. Не знаю, как в голове маленького ребёнка это отложилось, но она никогда не путала как ко мне обращаться. В отличие от родителей, которые иногда забывались. Меня это жутко бесило. Хотя со временем я свыкся. Сестра стала лучиком света в моей темной жизни. Она была тем, кому я мог рассказать всё, поплакаться, пусть и делал это редко. С ней было просто… хорошо? Как раз она и поддержала меня в принятии самого важного решения в моей жизни. Операция. В то время мне очень нужна была поддержка, и Бэт мне её давала. Из-за гормонов, которые я пил, стресса, давления, иногда случались истерики. Они ничем хорошим не кончались. Со временем это прошло, но то чувство, которое я испытывал, нельзя передать словами. На лице сама собой растянулась улыбка. Я перевел взгляд на зеркало. В нём всё ещё было мое отражение. С теми же шрамами от операции, селфхарма и ранений. С тем же лицом. Единственное, что отличалось — это улыбка. Лёгкая, едва заметная, но улыбка. — Эжен, ты тут? Я чуть вздрогнул и обернулся в сторону двери. Там стояла Бэт, заспанная и потирающая лицо рукой. Как только она выдернула меня из моих мыслей, я сразу же услышал шум дома. Он просыпался вместе с его жильцами. Сколько времени прошло?