Мутные воды

Тяжёлые корзины, полные яблок и груш, тянули вниз, будто подставляли подножки, чтобы рухнуть в воду. — А согласился б, чай, не пришлось бы сейчас спину ломать, — пропыхтел батюшка, волоча по каменистому берегу очередную корзину к телеге. — Не нравится он мне, — сморщил нос огненно-рыжий, тонкий как тростинка юноша, пока перекидывал себе на плечи корзину из лодки. Высоко вскидывая ноги, громко фыркая от брызг, словно молодой норовистый рысак, быстро добежал до берега и свалил свою ношу с плеч на камни. Крышка открылась, яблоки посыпались, обивая бока. — А, ну! — прикрикнул батюшка. — Весь товар побьёшь! Сгниёт и продать не успеем. А как зиму тянуть? — Как зиму тянуть, — тихо передразнивая, поплёлся обратно к лодке, за очередной партией. Батюшка залез в телегу, ещё раз проверяя, всё ли правильно уложено и не попортится ли товар на последнем участке пути. Вытянулся во весь рост, потягиваясь и разминая ноющие плечи и руки. С лодки загляделся на него сын. Хорош ещё. И сам бы мог себе удачную пару найти, не оставила батюшку омежья красота. Стан остался тонким, лицо мягкое, с правильными чертами, волосы вот только стрижет так, будто он — альфа. И не надевает давно ни шелковых кафтанов, ни меховых жилетов, бусы да серьги пылятся на дне сундука… Защемило сердце тоскою. Помнилось ещё то время, когда отец был жив, а у батюшки руки были нежные, мягкие. Это сейчас они огрубели, стали шершавыми и жёсткими от тяжёлой работы. — Чего замер?! Давай быстро, да поехали! И жёсткими стали не только руки. Сам батюшка как будто окаменел, заморозился. Не улыбался, только хмурился, будто постоянно о чём-то думал. — Всё! Последний узел готов, теперь лодку не унесёт течением. Легко взобрался на телегу. Батюшка махнул плёткой, и чалая вразвалку двинулась, выбираясь на дорогу. Очень скоро они влились в общий поток торговцев. — Олив, доброго дня! — Олив, удачной торговли! — Олив, зайди ко мне потом, у меня есть отличный отрез ткани, как раз для твоего сынка! — Олив… — Олив… — Олив… Батюшку знали все, хоть и жили они на самом дальнем хуторе, ни с кем дружбу не водили и даже сторонились людей. Омега, который после смерти своего альфы не пошёл в чужую семью вторым, а то и третьим. Не стал весёлым, всем радым вдовцом. Поганой метлой гнал от себя всякого. Крепко взялся за мужнино дело — сады летом и весной, торговля фруктами осенью, рыбалка и продажа улова зимой. И тянул всё один, гордо задрав нос, одевшись в мужнины рубахи… — Доброго тебе денечка, Олив, — с повозкой поравнялся моложавый альфа. Его длинные черные волосы уже тронула седина, но спина по-прежнему оставалась прямой, а плечи широкими. — И тебе не хворать, Ворон. — Жди сватом, как ярмарка закончится, — Ворон чуть склонился к Оливу, заглядывая ему в глаза. — Позабыл ты, как я твоих сватов спровадил? Ворон отпрянул, зло сплюнул под колёса телеги: — Не к тебя, бестия. Мой старший на твого Лея заглядывается. Лей старательно молчал, только хитро поглядывал то на Ворона, то на батюшку. Он-то помнил, как всё было. Батюшка тогда с постели не поднимался. Лежал, молча смотрел в обросший паутиной потолок. Иногда обнимал Лея, утыкаясь ему в рыжую макушку, и горько всхлипывал. Страшно было, что отец погиб, что батюшка будто вместе с ним умер… А тут Ворон. С семьёй. Лея за порог выставил, прямо к своему вороньему выводку. Сразу напихали в руки леденцы да пряники. Трещётку подарили и ленты красные. Всё приговаривали: — Тятька у нас добрый, батюшку нашего не обижает и твоего не будет. У нас хорошо… Лей не слушал, всё пытался высмотреть, что там в домике. Чудились крики и шум, — ещё страшнее становилось. Ворон большой, сильный, возьмёт за волосы и силой утащит в свой дом. Папы нет. Защитить некому, а батюшка один остался, совсем зачах. И Лей с ним зачахнет. Но лучше вот так, чем к чужому идти. И тут дверь будто вышибли. Ворон кубарем с крыльца скатился, за глаз держится и кровью сплёвывает: — Совсем умом от горя тронулся! Малахольный! Да кому ты такой сдался! Ещё приползешь ко мне зимой, когда твого выблядка кормить нечем будет. — Иди, — батюшка на крыльце, казался выше неба. — Моя забота, чем я его кормить буду. Смотри, чтоб ты своих выкормил, а за мово не бойся. Жить будем! И Лей понял, что и правда жить будем… — Захочет, так пойдёт за твоего старшего. Не захочет, неволить не буду, — Олив бросил лукавый взгляд. Ворон окинул их хмурым взглядом и отпустил коня рысцой, обгоняя телегу. — Не пойду я за него, — тут же сообщил Лей. — Уж больно ты переборчивый. У Ворона дом большой, альф мало. Он, да старший его. Ты там хозяином станешь, когда придёт время. — Олив говорил мягко, вкрадчиво, будто уговаривая. — Я вообще ни за кого не пойду. Я как ты буду! — Плохо это, как я, — грустно покачал головой батюшка. — Нельзя тебе как я. У меня твой отец был, у меня ты есть. — Всё равно, — надулся Лей. — Время уже твоё близко. К концу осени выбрать должен, чтоб по весне свадебку сыграть. — Не хочу! — Придётся, — так же мягко продолжил батюшка. — Всё, приехали! Давай сгружать, — уже скомандовал, останавливаясь около изящно выделанного торгового прилавка. Его ещё отец Лея вырезал, в тот год, когда свататься к батюшке ходил первый раз. Разгружая телегу, Лей всё думал. Может, и правда сдаться? Вон, батюшка с такой теплотой отца вспоминает. Любили они друг друга. А от той любви и Лей народился. Хоть и омега, но копия отца. Такой же рыжий и зеленоглазый. И тут же вспомнилось, как батюшка чах после смерти отца. И зачем такая любовь нужна, если она столько боли может причинить? А если не слюбится с мужем? Всю жизнь терпеть? А если плохой какой попадётся? Бить или пить будет? Последняя корзина заняла своё место, и Лей устроился за прилавком. Ярмарка закипала людьми. Она бурлила все громче и громче. Торговля шла хорошо. Как-то так получалось, что все молодые альфы подходили. В глаза заглядывали, за руку держали, демонстративно легко корзины с яблоками себе на плечи закидывали. Красовались. Давали вдвое, а то и втрое больше назначенной цены. — Выбирай, — советовал Олив. — Было бы кого, — фыркал Лей. — Разбаловал я тебя. Ой, разбаловал! — скорее с довольством, чем с упрёком отвечал батюшка. Распродались быстро. Потом целый час крутились в лавке с тканями. Все мерили да прикидывали отрезы. Глянулся Лею тёмно-зеленый, плотный, теплый, как раз к осени. — Цена-то кусается, — качал головой батюшка. — Я тебе в половину меньше отдам, — улыбался хозяин лавки, молодой и дородный омега. — Такой у он тебя красивый. — Да мне и в половину дорого, — чесал затылок Олив. — Ещё зиму жить. Столько всего нужно. И всё сам, всё сам. Тяжело… — Я куплю, — от голоса незнакомца все вздрогнули. Хозяин лавки бросился навстречу, прикрывая от пристального взгляда вошедшего Лея: — Мы закрыты! На сегодня всё. Приходите завтра. — Я куплю, — повторил незнакомец, улыбаясь. Лей разглядывал его из-за широкой спины лавочника. Высокий, худощавый и жилистый. С мягкими, пшеничными кудрями и большими голубыми глазами. И улыбка у него была мягкая, добрая. Лею захотелось смотреть и смотреть. Моргнул, прогоняя непрошеный морок. — Почему бы не сделать подарок красивому молодому парню на выданье? — всё улыбался и улыбался. — Спасибо, но мы сами. А коли чего хотите, так делайте, как положено, — недружелюбно прищурился Олив. — А как положено? — незнакомец чуть склонился в сторону батюшки, спрятав руки за спину. — Хотите подарок сделать, присылайте вместе со сватами. А так, идите мимо, коли вам полюбоваться захотелось. — Вы на дальнем хуторе живёте? Олив кивнул и отвернулся, показывая, что разговор окончен. Незнакомец попрощался, окинув Лея смеющимся взглядом. — Это кто? — едва захлопнулась дверь, спросил Лей. — Новый мельник, — зачастил хозяин лавки, под недобрым взглядом Олива, — очень богат. У него полный скотный двор, много работников. Мельницу он ещё летом перестроил. Теперь к нему везут не только с окрестных сёл и деревень, но и по реке справляют. Но не это главное. Говорят, он колдун! — Не. Таких нам не надо, — уверенно заявил Олив. А Лей подумал, что, может, и не надо, но посмотреть на мельника ещё раз было бы хорошо.