Мутные воды

Кошмар Олива не закончился с возвращением сына домой. Лей почти не спал, ничего не ел, ни с кем не хотел видеться и разговаривать. Иногда казалось, что и Олива он терпел с трудом. Только холодными зимними ночами, когда за окном стыло всё от буранов и вьюг, приходил к нему сын. Жался как маленький и только вздрагивал от снега, бросаемого ветром в окна. Когда Ворон привез старого ведьмака Фрейя, стало чуть легче. Они жались вначале по углам, шушукались, Лей блестел непролитыми слезами в глазах, от еды по-прежнему отказывался. Перестал приходить ночами. Олив застал его и Фрея глубокой ночью у яркого очага. Они сидели на полу, уставившись в огонь, и молчали. Взгляд сына был непривычно спокойным и светлым. Потом начал есть, реагировать на постоянно приходящих проведать Ворона и Корвуса. Здоровался, благодарил за заботу, но не улыбался и больше пары слов не произносил. Вообще, разговаривал он только с Фрейем, обходя даже отца. Олива начал угнетать собственный дом. Тревога крепко поселилась в сердце, любой шорох, скрип, неясная тень пугали, заставляя замереть и вслушиваться, вглядываться. Всегда бесстрашный и очень самостоятельный Олив перестал выходить в сумерках на двор. Старался натаскать дров и воды заранее, когда холодное, неласковое зимнее солнце выглядывало из-под хмарных туч. Ему часто мерещился неясный высокий и тонкий силуэт в тени. А потом стало казаться, что кто-то заглядывает в окна, ходит, поскрипывая снегом около дома, стучится среди ночи в дом, хлопает по стёклам, барабанит в крышу. Дом перестал быть уютным и теплым. Его накрыла туча пережитого, обесценивая все прошлые светлые годы, прожитые здесь. Затосковалось совсем невтерпёж. Олив все чаще и чаще стал обращаться мысленно к покойному супругу, думая, как же не хватает поддержки близкого, сильного человека. Как-то вечером, когда поднялась очередная пурга, обрушив на маленький хутор снежное небо и накрыв ночной мглой, Олив застал собирающихся Фрейя и Лея. — Куда? — замер удивлённо. — А мы пойдём, костерок разожжём. А то совсем в осаду ушли. — Батюшка, пойдём с нами. — В какую осаду? — спросил, не совсем уверенный, что хочет слышать ответ. — Так ходит окаянный. Вас пугает. Силы тянет из вашего страха. Гнать надо поганой метлой, а то мстить станет и не даст жизни. И так света белого не видим. И вышли на двор. Лей ловко и споро расчистил круг в снегу. Олив замер на пороге, раздумывая, стоит ли вмешиваться. Какой костёр? Метет, стелет, крутит снежные вихри. Но к его удивлению площадка оставалась чистой. Ветер и снег обметали ее по кругу, собирая небольшие сугробы на неведомой черте, но внутрь не совались. Фрей высыпал на очищенное от снега порошок, Лей подбросил в него мелкий хворост, тихо приказал: — Гори! Оливу захотелось бежать прочь. Его напугало увиденное. Сын разжег без огнива, без спичек костер. Страшно! Огонь разгорался. Олив всё смотрел и думал про себя, что пламя — единственное живое, тёплое, яркое здесь. От его язычков побежал свет по сугробам к дому, к высокому крыльцу. Змейками поднялся к ногам Олива, обдал приятным жаром и затёк в дом. Там будто отдавал предметам привычную им яркость и тепло. Дом засиял уютом и чистотой. Так, как сиял когда-то давно. А Фрей и Лей оставались у костра, Олив вновь обернулся к ним и разглядел за их спинами тот самый силуэт, что ему встречался в сумерках и мерещился в окнах. Лей повернулся к нему, Фрей так и остался стоять, водя руками над костром и беззвучно шевеля губами. Лей толкнул силуэт в грудь, тот махнул когтистой рукой, и на плече у сына сквозь легкую рубаху выступила красная полоса. Олив дернулся, но был остановлен пристальным взглядом старика. «Он должен сам» — прозвучал в голове скрипучий голос. Сам так сам. Олив закусил палец, напряженно всматриваясь сквозь всполохи пламени и ещё больше разыгравшуюся метель. Там, в высоких сугробах, боролись его сын и умирающий бог. Боролись ожесточённо, не на жизнь, а на смерть. Страшно. Капли крови веером рассыпались в морозном воздухе. Чья кровь? Олив вцепился замерзшими пальцами в перила, перегнулся, пытаясь разглядеть лучше. Снопы снега вздымались вверх, подлетая чуть не до тёмно-синего, ночного неба. Слышался звериный рык, всё чаще и чаще переходящий в скулёж. Наконец, снег взбуравился в последний раз. Из него выскочила тень, жалко сжавшаяся, и бросилась наутек в сторону запруды. Округу огласил вой, полный тоски и отчаянья, Оливу послышалось в нём имя сына. — Леей!!! К крыльцу, в сполохах угасающего костра брели Фрей и Лей. Старик тащил на себе молодого. Израненный, но полностью расслабленный и даже казавшийся счастливым Лей выдохнул отцу, принявшего его на свои плечи: — Есть хочу, батюшка. Есть хочу! И с этого момента и Лей и Олив ожили. Фрей довольно щурил подслеповатые глаза и приговаривал: — До чего же вы пригожие, голубки мои. Немного выдохнув, тут же принялись за работу, возвращаясь к обычному образу жизни. И так сколько времени сидели на Вороновой шее. Хоть тот и протестовал, басил обиженно: — Какая обуза?! Семья мы ведь, воронье племя своих не бросает. Пошли на рыбалку. Лей что-то прошептал, и рыба сама запрыгивала на удочки, только успевай вытаскивай. Домой вернулись с полной повозкой. За два дня они наловили на неделю торговли. На ярмарку поехали все вместе. Народ опасливо обходил их прилавок стороной, косились, шептались и даже плевались. Лей застывшей куклой стоял, выпрямим спину и вцепившись в собственные обшлага. — А чой-то у нас теперича не только порченых на рынок пускают, но ещё и ведьмаков привечают! — плюгавый альфа прищурился, останавливаясь напротив прилавка. — Я смотрю, дела у тебя наладились? Или ты нашёл другое место, где тебе в долг дают, а потом ещё и долги прощают? — Олив чуть выступил вперёд. — А ты тут не выступай. Тоже известный шалашовка, — плюнул, метя в прилавок на товар, но промахнулся. — Ты мне это скажи! — из толпы зевак выступил Корвус. Навис над плюгавым, и вкрадчиво спросил, поигрывая кулаками. — Так кто тут шалашовка? А кто порченый? Плюгавый сжался, стал ещё меньше ростом, спрятал голову в плечи. — А ну пшёл вон!!! — рыкнул. Мужичонки и след простыл. Корвус встал рядом с Леем: — Ну, покупать будете? Толпа начала медленно разбредаться, сквозь её остатки протиснулся лавочник, торгующий тканями: — Я куплю. Давайте мне две вот эти большие, — доставая кошелёк из-за пазухи. На прощание он улыбнулся Оливу: — Приходите на чай. Мне муж привез такие чудные конфеты! Такие вкусные. Никогда такие не ел. Приходите! Лей всё равно выглядел замороженным, будто провалившимся внутрь себя. Корвус поднес ему дымящийся, быстро остывающий пирожок, купленный у проходящего мимо торговца. — Горяченький. Я страсть как люблю пирожки. Лей отмер, посмотрел из-под ресниц, принял пирожок, но проговорил грустно и строго: — Я не буду тебе их печь. Выбери себе того, кто захочет и будет рад этому. — Не в пирогах счастье, — нахмурился альфа, склонился чуть ближе, — я тебя жду. Полюбился ты. Разреши мне быть рядом. — Не верю я вам, альфам, — отступил от него Лей. — Не верь, — согласился Корвус. — Не верь, только не гони. — Ты тогда не подходи ко мне близко. И не трогай. Корвус кивнул, и вскинул раскрытые ладони, показывая, что и не собирался. Лей откусил уже почти остывший пирожок и облегченно вздохнул. Постепенно на рынке перестали коситься. Многие всё равно обходили их прилавок стороной, но нашлось немало и тех, кто дружелюбно улыбался, жал руки, приглашал к себе на пироги или чаи погонять. Довольно скоро слава о старом ведуне Фрейе разнеслась по округе, и потянулись робкие просители. Кому зуб больной заговорить, кому омежью хворобу вылечить, альфе спину поправить или чего ещё, чтоб было крепким и стояло, как в молодости. Деток вели со всем чем только можно: и родимчик заговаривать, и от чахотке и малахольных подправить… И всегда по правую руку от Фрейя стоял Лей. Сначала просто смотрел, потом стал как подай-принеси, затем здесь пощупай, там потрогай, да запоминай! А к весне уже Фрей отошел за плечо Лея и только поправлял, да подсказывал. — Талантливый ты, и сердце у тебя чуткое, живое. Чувствуешь ты людей, жалеешь их, любишь их. Ещё бы мне остаться с тобой, я ещё многому могу тебя научить, многое показать. Как жалко уходить будет. Как жалко. — Я тебе помогу задержаться, — Лей потянулся обнять старика. В дверь громко, торопливо постучали, не дождавшись ответа распахнули. И в дом, вместе с весенней сыростью и непогодой ввалился растрепанный омега: — Допоможите! — заголосил, обессиленно падая на колени. — Говори толком, — строго рыкнул на него Лей, памятуя кликушество местных омег. — Ребятёнка убился!!! — начинал говорить спокойно, но к концу сорвался в вой проситель. Лей подхватил сумку с настойками и, перешагнув подвывающего омегу вышел из дома, спеша к телеге. Фрей ковылял за ним. — Показывай дорогу, — ловко управляясь с молодым черногривым жеребцом, подкатил телегу к высокому крыльцу. Помог забраться старику, а просителя не церемонясь закинул назад. Поддал вожжами и, подпрыгивая по колдобинам и ухабам размытой дороги, направил свою старенькую телегу в сторону, куда указывал ещё всхлипывающий омега. Солнце выглянуло из-под высоких туч. Небо улыбалось голубым и слепило, мелькая сквозь серые обрывки весенней хмари. Дышалось глубоко и свободно. Лей остро почувствовал себя живым и свободным. Внутри так и осталось чёрное выжженное пятно, но оно больше не болело. Да, в сердце всё ещё кололась и плакала больная любовь к мельнику, но Лей ясно понял только сейчас, что не властна она над ним больше. У него есть эта весна, Фрей, батюшка, дети и взрослые, кому он может помочь. И самое главное — у него есть он сам. Цельный. Знающий, что многое умеет и многое может, никому не обязанный и никому не обещанный. Свободный! — А ну не реви! Успеем! Успеем!!! — прикрикнул то ли на просителя, то ли на гнедого, поддал кнутом, лихо закладывая в крутой поворот.