Мутные воды

Лей погрузился в дрёму. Ему не было больше страшно и холодно. Отсутствие Велеса вселяло покой, убаюкивали серость и туман за окном. И снился Лею незнакомый старый ведьмак, который ласково гладил его по спине, поил вкусным горячим травяным отваром, приговаривая: — Ничего, это ничего. Ты главное пей и слушай. Велес сильный только тогда, когда ты его слушаешься да кланяешься. Как только ты характер свой покажешь, развеется его колдовство. Ему нужно, чтобы его любили, да приношения давали. А ты многое принёс и многое отдал. Теперь твоя очередь своё требовать. Ты его не бойся, касатик. Пускай он тебя боится. Хорошо было Лею и просыпаться не хотелось. Из дрёмы его вырвали поцелуи и нескромные, жаркие объятия. Велес ласкался, светил золотом глаз, улыбался. Но больше не было у него власти над Леем. — Уйди, опостылел ты мне. Не люб больше, — очень спокойно, глядя прямо в глаза проговорил Лей. — Врёшь, — насел Велес, грубо пролез шершавыми пальцами под рубаху. Больше не пахло от него сладко, веяло застоялой водой и тиной. — Запах у тебя плохой, — убирая от себя руки. Мгновение, и над Леем навис оскалившийся, большой волк. — Запах тебе мой не нравится? — пролаял, ощерившись. — Не нравится. Лей оставался холоден. Глубоко в мыслях он был всё ещё со старым омегой и пил терпкий травяной отвар. — Съешь меня? Волк отпрянул, больно оттолкнувшись лапами от лееных плечей. Закружил, больно ударяя хвостом и царапая лапами. Хотел, но будто не мог вцепиться зубами в плоть. — Омежье отродье, — зло прорычал и провалился сквозь пол, исчезая. Лей поднялся, подошёл к окну, тело начинала пробивать мелкая дрожь. Колотило всё сильнее и сильнее. Оглядел комнату и понял, как же всё здесь ему опостылело. И впервые за время здесь он понял, что двери нет. Только окно… Уперся лбом в стекло, вглядываясь в туман. И как отсюда выбираться? Ничего не видно, дороги он не знает… куда идти? И только подумал, как в тумане, между черными остовами деревьев загорелась ярко-красным нить. Выдавить раму из окна не составило труда. Она поддалась легко, будто только этого и ждала, вывалилась беззвучно на мёртвую землю. Выбрался наружу, неловко спрыгнув прямо на стекло. Но оно не лопнуло, даже ни одной маленькой трещины не появилось. Лей внимательно разглядывал оконное стекло. Присел на корточки, взял камень и ударил по нему со всей силы. Стекло осталось целым. Так быть не должно… — Э, не-ет, — пробурчал себе под нос, упирая палец в гладкую поверхность, — ты должно было разбиться, так всегда бывает. От пальца по стеклу побежали тоненькие трещинки. — Бейся! — скомандовал, но не усиливая давления. Стекло с громким треском лопнуло, мелкие осколки брызнули в разные стороны, окатив руки. Порезов не было. Лей взял острый кусок, провел по ладони, осталась только белая полоса. Выбросил, отряхнул руки. Что-то подсказало ему внутри, что живую кровь здесь нельзя пускать. Опасно. Бодро пошел к горящей красным нити. Взялся за неё, чувствуя тепло. Перед глазами замелькали картинки. Он вспомнил, кем был, до того как попал в Навь, вспомнил батюшку, увидел Велеса и осознал, что поддался чарам умирающего бога, отчаянно искавшего себе того, чьей жизнью и телом сможет кормиться и чью любовь так хотел заполучить обманом. Вспомнил Ворона и Корвуса. Не бывать теперь свадьбе. Не пойдет больше Лей за альфой, не разрешит ни себе, ни кому другому утянуть его в любовную мутную воду. Смело шагал сквозь туман, огибая мёртвые деревья, и всё думал. Всегда знал, что любовь — это больно. Любовь — это то, что заставляет мучиться и страдать, даёт великую власть над тобой другому. Не хотелось больше попадать под её чары. Шёл и понимал, что всё ещё любит. Любит не умирающего бога, а того мельника со светлым, ясным взором и доброй улыбкой, запахом луговых сладких трав. И что этого мельника никогда не было и быть не могло, что это обман и морок. Мутная вода, которая закрыла собой дно с острыми камнями. Мельника нет, а любовь к нему есть. Вывела его нитка к мосту. У берега Лея мост обветшал, его обвила сухая лоза, краска облупилась, доски сгнили. А на другом берегу мост был как новенький, увитый живыми, цветущими лозами, блестел свежей краской и светил только что обструганными досками. Остановился, чувствуя прилив внезапной слабости. Вспыхнуло в нём всё с новой силой. Мутная вода потянула вниз, к острым камням, об которые он и так был весь изранен настолько, что живого места не осталось. Встряхнул головой, пытаясь вернуть ту лёгкость и осознанность, с которой шёл сюда, на переход от Нави к Яви. Но калинов мост морочил его, удерживал. Бередил всё то, что болело и делало слабым. Из тумана вышел Велес, встал между Леем и мостом. Такой как тогда, при первой встрече. Высокий, с мягкими пшеничными кудрями, с улыбкой, которая защемила сердце. — Куда же, ты, милый мой? — говорил мягко, грустно. И так Лея прижало. Слезы навернулись на глаза. В глотке встал ком — ни вздохнуть не выдохнуть. И в груди жжёт, так жжёт, что хоть вой, хоть в голос реви, а деться некуда от такой любви. — Неужели ты меня оставишь? А хочешь, я все брошу и за тобой уйду. На мельнице обитать будем, хозяйство большое, злато, серебро… любить тебя буду, так, как никто не сможет. Лей тихо заплакал и покачал головой. Не будем. Обманет. Опять сделает больно. Нет того, к кому привязала его омежья любовь. Сделал шаг, прямо на Велеса, уверенный, что тот рассеется как дым. Ведь нет его на самом деле. Это все глупое леево сердце, морок умирающего, проклятого бога. И ещё больше зарыдал, теперь уже в голос, от того, что нет того мельника и никогда не было. А Велес всё стоял, раскинув руки приглашая в объятия. Леево сердце зашлось от боли, в груди разлился яд. Боль была настолько невыносимой, что слезы высохли. Будто что-то перегорело внутри, потухло, рассыпалось пеплом, оставив после себя выжженное пятно. — Иди же ко мне, любовь моя! — сладко, маняще позвал Велес. И Лей шагнул, задыхаясь от боли. Шагнул на мост, а не в объятья мельника. Ещё сильнее задохнулся, захлебнулся смрадной, холодной водой. Его схватили сильные руки, потянули наверх из мутной воды. Он оказался в руках батюшки. Их обоих кто-то укутал в тяжелое, шерстяное одеяло. — Вернулся, — зачарованно шептал батюшка на ухо, а Лей жался к нему, как в детстве, когда больно разбивал коленки или лоб, в поисках исцеления и сострадания. Только сейчас разбит был он весь.