Сострадай

Щуплая фигурка Ефима казалась совсем крошечной в большой неповоротливой инвалидной коляске. Он сидел за нашим столиком, низко опустив голову, растрёпанная русая чёлка упала ему на глаза. Я поёжился от холода, сунул руки поглубже в карманы куртки и решительно направился к нему. — Привет, — сказал как ни в чём не бывало, плюхаясь на скамейку напротив. Он поднял голову и удивлённо взглянул на меня. Глаза у него были какие-то красноватые, воспалённые, словно он простудился. — Привет. А я думал, ты больше не придёшь. — Почему это? У меня вчера были дела в школе, я же сказал. Ефим молчал, глядя куда-то вниз, на свои искалеченные ноги. Я так и не догадался спросить, что именно с ним случилось. Почему он оказался в инвалидном кресле? Он был таким с самого рождения, или какое-то трагическое стечение обстоятельств искалечило его жизнь? А потом он заговорил: — Максим, я всё понимаю. Я неинтересный и жалкий инвалид. Просто я вчера ждал тебя, мёрз здесь… — его голос слегка дрожал и словно звенел. — Ты просто можешь сказать, что я тебе неинтересен и ты со мой общаться не хочешь. Я вздрогнул, осознав, что он ни капельки не поверил в моё отвратительное и гнусное враньё. — Нет! Нет, Ефим, ну что ты! — сгорая от стыда и жалости, я вскочил с места и шагнул к нему. Сел перед ним на корточки. — Не говори так. Мне интересно с тобой, просто… просто… Чёрт, прости меня. Я мудак. Что мне сделать, чтоб ты меня простил? — Обними меня, — сказал он. Эти слова я услышать совсем не ожидал. Замер перед ним, мои руки чуть дрожали. Наверняка от холода. Но мне ведь совсем не сложно это сделать, правда? Мы друзья, ему нужна поддержка, а я должен загладить свою вину. И я сделал это. Встал, наклонился к нему и неловко обхватил руками где-то на уровне плеч. Почувствовал, как он прильнул ко мне, притянул к себе, обнял за шею. Он вытягивал своё искалеченное тело ещё выше и ближе, весь был словно гитарная струна, готовая вот-вот порваться. Мне оставалось только наклониться ниже и позволить ему прижаться ко мне совсем неприлично близко. — Спасибо тебе, Максим, — зашептал он мне на ухо, выдыхая тёплый воздух в висок. — Давай ещё вот так немного побудем, пожалуйста. Меня никто никогда так не обнимал. Я в смятении кивнул. Не знаю, как долго мы обнимались, но моя спина и шея затекли, а я всё не решался отстранить его. Тонкое, хрупкое, дрожащее тельце, горячее дыхание… Казалось, одно лишнее движение, и он сломается, растает, распадётся на молекулы и атомы. Но я вздохнул с облегчением, когда он, наконец, сам отстранился от меня.

***

Дома я долго думал над тем, что произошло. В парке поведение Ефима не казалось мне неадекватным и чем-то из ряда вон выходящим. Он вполне оправданно обиделся на мой скотский поступок — я действительно мог предупредить его о том, что не приду в парк. Но теперь же эти объятия казались чем-то таким… Очень и очень странным. И точно не приятным. Чем-то, на что непонятно, как реагировать. Может, девчонки чувствуют нечто подобное, когда кто-то в переполненном автобусе вдруг невзначай трогает их за коленку? Нет, как можно сравнивать это? Я снова почувствовал отвращение к себе. Ефиму жизненно необходимо тепло другого человека. Я же взял за него ответственность, приручил. Как у Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили», так ведь? С Вовкой бы я так обниматься точно не стал. Вот с Аней Тейлор-Джой — да. А с Ефимом… Он вообще выше всего этого. Своими объятиями он точно не подразумевал ничего неуместного. Я почти убедил себя в этом. А в субботу он написал мне: «Кажется, я заболел». Заболел из-за того, что ждал под промозглым ветром, пока я сидел у Вовки, в тепле и удобстве. «Прости. Это всё из-за меня. Я могу чем-то помочь?» «Да. Моя бабушка на работе. Ты не мог бы купить мне таблетки?» Конечно, я спросил, только чтобы успокоить свою собственную совесть, и совсем не ожидал, что он согласится. Но отказать теперь нельзя, к тому же мне очень жалко его. Кто знает, может, какая-то лёгкая простуда может его серьёзно подкосить? Я быстро собрался, вышел из дома и побежал к метро. По дороге заскочил в аптеку и уже через полчаса стоял перед облезлой панелькой. Было любопытно посмотреть, как Ефим живёт. У двери в подъезд я увидел рампу для колясок — такую старую, ржавую, наверное, ещё советскую. К тому же она была установлена под нехилым таким углом к земле. И как Ефим по ней поднимается? Подъезд затхлый, там воняло табаком, помоями и кошачьей мочой. Я шагнул туда, сделав перед дверью глубокий вдох. Быстро поднялся по ступенькам к лифту, вдоль такой же, как и на улице, старой и неудобной рампы. Вызвал лифт — там пахло не лучше — и поднялся на седьмой этаж. Ефим открыл сразу, как только я постучал. Видимо, он сидел перед дверью и поджидал меня. — Привет. Спасибо тебе, что пришёл, — он тепло улыбнулся. Глаза его были красноватыми и воспалёнными, как и накануне. Ефим жил в небольшой двушке. На контрасте с подъездом, там было чисто и просторно — никаких лишних нагромождений вещей, коробок и хлама ни в коридоре, ни в его комнате — видимо, чтобы ничего не мешало коляске. К стенам в нескольких местах были прибиты блестящие металлические поручни. В его комнате не было ни одного стула — лишь полутороспальная кровать, письменный стол с ноутбуком, пара невысоких комодов и такой же небольшой книжный шкаф. Я скромно примостился на краю кровати, наблюдая за тем, как Ефим проверяет содержимое пакета, который я приволок. Противовирусное, леденцы от кашля, спрей для горла, капли в нос… — Спасибо тебе, — Ефим снова ласково улыбнулся. Он подъехал к кровати, остановился напротив меня. Так странно провёл по моей ладони кончиком указательного пальца. Мне вдруг захотелось отдёрнуть её, но я заставил себя сидеть смирно. — Сколько я должен тебе? — сказал он, наконец отпустив мою руку. — Да не, забей, нисколько, — сразу запротестовал я. — Но ты ведь потратил свои деньги… — Да ничего, это же ты из-за меня заболел. — Не нужно, — он снова взял меня за руку. — Не обвиняй себя. Я бы всё равно в тот день отправился на прогулку, даже если бы ты предупредил меня, что не придёшь. Ненавижу сидеть в четырёх стенах, они словно давят, мне так больно и одиноко… — его губы чуть затряслись. И снова ножом по сердцу от его слов. И снова я не понимал, как реагировать, но чувствовал, что должен что-то сделать. Как-то его утешить. Но единственное, что я смог придумать, это попытаться сменить тему. — Твоя бабушка надолго ушла? — Да. Она работает допоздна. А родители погибли в аварии, — неожиданно разоткровенничался он. — Так значит… — я нерешительно, мельком, взглянул на его укутанные пледом ноги. — Ну да. Я тогда тоже чуть не погиб. Иногда вот думаю, что лучше бы погиб. Я был совсем маленький, семь лет. Только в школу пошёл. А так любил бегать, лазать везде… Наверное, мне стоило только сочувственно потрепать его по плечу. Сказать что-то в утешение. А что стоило сделать, когда он, шустро ухватившись за металлический поручень, перебрался на кровать и устроился вплотную ко мне? Когда он, робко взглянув мне в глаза, опустил голову на мою грудь? — Знаешь, хоть мы и знакомы мало, но ты самый близкий для меня человек. Бабушка, я чувствую, она от меня устала. Я понимаю её, пятнадцать лет тащить меня на своём горбу… Такого слабого и бесполезного. Иногда мне хочется выпилиться. Я бы точно выпилился, если б не ты. Как же не по себе от его слов. Я обнял его в ответ, мне казалось, что никогда и никого мне не было настолько жаль. А потом он поднял голову и приблизил свои губы к моим. Почувствовав его тепло и влагу, я дёрнулся и отстранился, это прикосновение словно болезненный электрический разряд по всему телу. Я как-то испуганно уставился на него, сбросил с себя его руки, отодвинулся подальше… Будь на его месте Вовка или ещё кто-то из парней, я бы точно ему двинул. Но это был он, Ефим, маленький, хрупкий, почти что стеклянный. С выражением вселенской тоски смотрящий на меня прозрачно-серыми глазами. — Прости меня, прости, — прошептал он. — Знаю, я не должен был, я противен, отвратителен, омерзителен… Я просто не мог… Ты так дорог мне, мне так хотелось это сделать… — его глаза заблестели и наполнились слезами. Одна слезинка, вторая, третья стекает по его щеке, капает на серую футболку, оставляя мокрый след. — Почему? — только и смог выдавить я осипшим голосом. — Я люблю тебя. Я так люблю тебя, я не мог удержаться. Пожалуйста, позволь мне сделать это снова. Я не смог двинуться с места, когда он снова подполз ко мне, волоча за собой непослушные и неподвижные ноги. Плед сбился, и я увидел через ткань пижамных штанов, насколько же ноги тонкие, наверное, совсем лишённые мышц. Я всё смотрел и смотрел на них, пока он тянулся к моим губам, пока его слова о любви ко мне звенели в ушах набатом. А потом с усилием заставил себя закрыть глаза. За свои шестнадцать лет я целовался всего пару раз — разумеется, с девчонками. Поцелуй с ним совсем не походил на те разы. Ефим напирал, прижимался ближе и крепче, а его щёки всё ещё были мокрыми от слёз. Он зарылся ладонями в мои волосы. Гладил их, пропускал между пальцами, проводил языком по моим губам, скользнул самым кончиком между ними. Что мне делать, что… «Я так одинок». «Я бы выпилился, если б не ты». «Я так люблю тебя». Наверное, я бы и дальше позволял ему целовать себя, не решаясь оттолкнуть, если б его ладонь не легла на мою ширинку. В этот момент я словно проснулся, снова смог шевелиться после сковавшего каждую клетку тела сонного паралича. Упереться ладонями ему в грудь, отстранить, срочно отстранить его от себя… — Пожалуйста, пожалуйста, Максим… Позволь мне… Я так люблю тебя… У меня никогда ничего такого не было… Это мой единственный шанс… Он цеплялся за меня, не давал вырваться, смотрел печальным, жалобным, прожигающим насквозь взглядом. Но граница должна быть даже у жалости. Я отпихнул его от себя и вскочил с кровати — он беспомощно шлёпнулся животом на матрас, его спина начала вздрагивать. Дверь, коридор, ещё одна дверь, лестничная клетка, вонючий лифт, холодный грязный подъезд… Скорее и скорее, как можно дальше отсюда.

***

«Я сдохну без тебя». «Я выпилюсь, клянусь, я выпилюсь. Я вскрою вены, я…» «Прости меня, Максим! Пожалуйста, прости!» Всё, что я делал, это было не для тебя. Это было для меня самого, для того, чтобы успокоить свою совесть. Для того, чтобы почувствовать себя важным и жизненно необходимым. И из жалости. Жалость — отвратительно чувство. Она может привести к ещё большей катастрофе, чем равнодушие или открытое презрение. А ещё она позволяет манипулировать. Жалость — это не то, что нужно было давать Ефиму. Видимо, он и сам этого не понимал. Ему просто было одиноко, и он компенсировал это всеми возможными способами. Я понял это далеко не сразу. Мне понадобилось несколько месяцев, а может, и лет. И ещё, он соврал мне насчёт возраста. Ему наверняка было больше семнадцати. Ведь он сказал, что бабушка тянет его уже пятнадцать лет, хотя в аварию он попал, по его же рассказам, в семь. Значит, ему точно около двадцати двух. Либо он соврал мне насчет аварии. Где-то в его рассказах точно была ложь. Впрочем, это уже не важно. Сейчас я понимаю, что решение заблокировать его везде, где только можно, было наиболее удачным из всех возможных. Хотя сделал я это только потому, что испугался. В последнем его сообщении была фотография. Лезвие, запястье, тонкий порез на нём. Помню, что меня начало тошнить, я побежал в ванную, долго стоял на коленях перед унитазом, дрожа и глотая слёзы. А потом заблокировал Ефима. Везде. А он вскоре удалился из всех соцсетей. Несколько месяцев я никуда не выходил из дома, кроме школы. Избегал парков, и мне становилось плохо, когда я замечал где-нибудь человека в инвалидной коляске. Мне казалось, Ефим наблюдает за мной, он увидит меня сквозь любую стену. Он умер из-за неразделённой любви ко мне и теперь всегда будет со мной, никогда не оставит меня в покое. Говорят, что преступники возвращаются на место преступления. Так и я спустя десять месяцев вернулся в Сокольники — туда, где я впервые дал волю жалости и не смог оттолкнуть его и обозначить границу, через которую нельзя переступать. Ноги сами несли меня к шахматному павильону. К столику, где мы когда-то играли вместе с ним. Инвалидная коляска стояла там же, где обычно. Он сидел над шахматной доской спиной ко мне, напротив него — девчонка с кудрявыми рыжими волосами. Он держал её за руку, а она смотрела на него с печальной жалостью во взгляде. Как когда-то я.