там, где есть ты

      умеют ли мечты сбываться?       когда природа за окном так тепла и радушна, встречая восстающих от сна людей, в этом месте воздух несвеж и сбит, насквозь пропитанный запахом мертвечины, таблеток и погребённых под землю надежд. извечные белые халаты вереницами по коридорам, старая облупившаяся штукатурка на потолке и полупустая капельница справа — худшего мирка для себя, чем тот, что заперт в этих четырёх удушающе белых стенах, казутора и придумать не мог.       на этом свете, где нет места тормозам и тяготению, гнить заживо, забывая о том, что когда-то так беззаветно любил, вымученно улыбаться медсёстрам, когда внутри вместо сердца чернеющая бездонная пропасть, ненавидеть себя и свою идиотскую слабость, — его бесконечная рутина, совсем не похожая на те счастливые истории из интернета, где мир всегда в одном из тысячи ярких оттенков на выбор, а звёзды так близко к земле — только руку протяни.       казутора их до боли в груди ненавидит.       сидя у окна в больничной палате, казутора не думает о том, какова жизнь за пределами этих стен. реальность людей там, за окном, не более, чем стремительный поток — сносит с ног, засасывая в бесконечные водовороты, сталкивая между собой и разводя по разные стороны баррикад, словно незнакомцев. казутора не лыком шит и обо всем знает совсем не понаслышке, а потому, наверное, и забыть о том, что ужасно скучает по той жизни, что когда-то мог так легкомысленно счесть несправедливой, не может, сколько ни старайся.       «интересно, глупец, — отсвечивает в туманных мыслях презрительным взглядом снизу вверх на смешливого наивного парнишку с редкими выбеленными прядями среди густоты темных волос. — подозревал ли ты когда-нибудь, что вместо той жизни, которую ты так любил и над которой насмехался, от которой так отчаянно стремился сбежать, ты получишь ни более ни менее — ничего?»       смехотворно. задаваться вопросами о том, как же он до этого докатился, не приходится — по ту сторону двери его беспокоят.       легкий и практически беззвучный (ну а как же иначе в этом затхлом, забытом богами месте?) стук навевает тошнотворное дежавю. ханемия хотел бы отреагировать хотя бы на жалкую каплю менее безразлично, хотел бы разозлиться, выругавшись вслух на вопиющую бестактность, хотел бы заплакать, проклясть все на свете за то, что случилось именно с ним, за то, что под раздачу попал он и никто другой, вот только молчит — ему не судьба, кажется, ни сегодня, ни завтра и, наверное, уже никогда.       в этой игре без правил шансов у него ноль целых ноль десятых, а наивная надежда и безудержная вера в лучшее уже не укрывают от напастей собственного бессилия так надежно, как раньше.       — привет, казу. это мицуя.       — ясно, — как будто его это волнует.       за спиной раздаётся тяжелый вздох и плавные шаги уныло бредут в сторону провонявшей лекарствами постели. мицуя приходит к нему исправно уже который по счету день; его лист посещений забит под жвак, а этому парню все никак не надоест, — неужели и вправду настолько простодушный или тупой? казутора не верит ни в благие намерения, ни в искреннюю дружбу, так что уверенные и самовольные шаги бывшего товарища по направлению к единственному не опротивевшему ему до дрожи месту в палате игнорирует так же, как игнорировал бы раздражающую маленькую собачонку во дворе собственного дома.       шум пакета, опускание чего-то твёрдого на больничную тумбу, очередной вздох и очевидный взгляд на его спину — ситуация ненадолго выбивает из колеи, пуская по телу легкую дрожь от ступившей в помещение вслед за мицуей прохлады.       «странно» — шепчет нахальное подсознание, но ханемия откидывает навязчивые мысли о постороннем, успевая собраться раньше, чем мицуя возвращается к его коляске.       «опять принёс свои яблоки, — думается казуторе, — ненавижу яблоки.»       солнце выплывает из-за ближайшей многоэтажки, призывно подмигивая ему сквозь полунепроницаемую толщину замытого окна, пробуждая от сна повисшие ветви деревьев и заставляя приподнять ладонь, прислонившись пальцами к тёплому стеклу, и раствориться в привычной прострации.       как же хочется, хочется, хочется. чего-нибудь хочется, лишь бы не не здесь, подальше, не в этой больнице, не в этой слабости и апатии, лишь бы не под этими жалостливыми взглядами, хоронящими заживо в дверях собственной палаты.       — как ты? — мицуя присаживается напротив коляски, настойчиво заглядывая в глаза. его мир отражается в зрачках куда масштабнее и свежее, совсем не так, как у казуторы; в нем бегают веселые друзья и мелькают бесконечные прогулки после школы, в нем пропадает вкусная вредная еда вместо больничной пресной каши, в нем сверкают улыбки и грусть, в нем теряются радость и горе, в нем течёт жизнь, именно та, которой мы так привыкли усердно верить и в которой мы любим так запросто ошибаться, и адреналина хоть завались — хватит на сотню, а то и на тысячу лет вперёд, будь человеческая жизнь хотя бы на толику длиннее.       вздыхает — взгляд отводится медленно, нехотя, но мицуя все равно мысленно торжествует — вот сегодня друг уже слушает его, не прерывая попытку заговорить грубым «закончим», и становится хотя бы на толику ближе, чем раньше, и, возможно, но только возможно, он вскоре и вовсе начнёт идти на контакт так же легко и жизнерадостно, как делал это раньше, но в итоге казуторы хватает только на то, чтобы с усилием сморгнуть подступившую к ресницам влагу от бьющего в глаза солнца и тупо уставиться куда-то ему за спину.       — как обычно, — «ничтожно».       испускает смешок. атмосфера не подкидывает мыслей для разговора от слова «совсем», но казутора к тому даже нисколько не стремится. скучно, гадко, уныло.       скучно.       когда же мицуя уже уйдёт?       утро тает в нарастающем тумане такого же привычно бледного, тошнотворного оттенка. его жизнь с течением времени холодеет, пустеет на глазах — воспоминания стираются, будто бы его память сродни части сознания старого маразматика, и все нежное, светлое, тёплое, что когда-то так приятно грело его сердце и будоражило кровь неукротимыми позывами юности, растворяется в безмолвной пустоши.       замечательно быть главным героем своей жизни, но в таких обстоятельствах казуторе не приходится сомневаться, что такая сладкая возможность для него больше вне зоны доступа.       — уверен? — призрачная надежда проскальзывает на задворках чужого беспокойства, будто бы ещё способная спасти хоть кого-то в этой светлой простывшей комнате. — врачи сказали, что ты…       — отказался от операции? да, я сделал это. — с размаху бьет импульсивным ударом по лбу мицуи, и только сейчас, пожалуй, он чувствует, как в тело вселяется равнодушное к его жизненным потугам, тянущее на дно, тяжелое, желчное бессилие. нежелательный ком в горле стремительно разрастается. мицуя выглядит так, будто вот-вот заплачет, но сдерживает себя изо всех сил лишь бы не броситься к коленям друга и не умолять, просить, посылая гордость и принципы к черту, не молить о согласии, как бы сильно ему ни хотелось обратного.       — почему? — спрашивает едва ли прикрывая дрожь в севшем голосе и сглатывая настойчивые непрошеные слёзы, и казуторе хватает пары минут, чтобы осознать его мотивы.       — вы спрашиваете об этом каждый раз, приходя сюда, что ты, что мама. «почему?» а ты знаешь, каково это — становиться заложником больничной коляски по вине какого-то пьяного идиота с трассы? нет, ведь это я попал в это ебаное ДТП, обрубившее мне все перспективы и возможности. ты знаешь, что значит отрывать от своей души добрую половину, расставаясь с любимым делом, к которому ты больше никогда уже не сможешь вернуться? нет, ведь это я лишился возможности двигать даже пальцами своих ног, уже не говоря о том, чтобы играть в бейсбол, которым я так сильно дорожил. ты знаешь, что значит быть обузой для своей семьи, тянуть ее вниз одним своим существованием? ты же умный парень, мицуя, сам рассудишь, насколько незавидно мое положение. — сглатывает. к черту. ещё не хватало вновь вскрывать давно затянувшиеся раны.       — но все на самом деле не так, ты же знаешь, — упорно стоит на своём на грани отчаянного срыва, заведомо зная, что с самого начала словесной перепалки ему не было уготовано место победителя.       — я инвалид, мицуя. инвалид, который, возможно, уже никогда не сможет встать на ноги из-за своей травмы. я не смогу пробежаться с вами по улице или зайти мимоходом в ближайшую лапшичную, если только там нет возможности провести коляску, не смогу ходить на физкультуру и передвигаться без помощи. я не смогу делать все то, что делаете вы, и даже играть в столь любимый мной бейсбол. неужели нужны ещё причины?       — я… — зудящее сожаление. казутора поднимает ладонь вверх в немой просьбе отставить свою жалость до лучшего времени.       — не стоит. операция может помочь, а может в итоге только все усугубить. глупо надеяться на жалкий спасательный круг, когда давно уже идёшь ко дну. уж лучше пускай эта инфекция разойдётся по организму и закончит своё дело, чем окружающие люди будут лишний раз волноваться о том, как я справляюсь с этим. надоело. я хочу отдохнуть.       мицуя понимающе кивает (будто бы он, блять, хоть что-нибудь вообще понимает), но жесты выдают в нем тревогу — дрожащие руки ложатся на ручки коляски слишком уж дёргано, не так, как обычно, — казутора примечает это сразу же, но комментировать никак не собирается.       «скорее бы он ушёл» — распевно проскальзывает у него где-то в прожилках тяжелой полудремы. когда его укладывают на кровать не без помощи пробегавшей мимо медсестры и, наконец, покидают его палату вместе со всеми треклятыми расспросами, напоследок тяжелым взглядом окинув слишком широкую для него одного кровать, ханемия чувствует, что теперь едва ли как раньше сорвётся на крики и слезы.       этот день, такой же отвратительный и жалкий, как тысячи других до него, закончится также тривиально, как заканчиваются старые черно-белые фильмы. эти белые стены не изменят своей тошнотворно белой привычке, капельница продолжит кончаться, а жалость к себе снова прожрет его насквозь.       (и пускай тысячи сожалений не перестанут назойливо рыться где-то в богом забытом сердце, перед сном казутора все же по-прежнему наивно сложит пальцы рук, крепко сцепив их в кулак, и с зажмуренными глазами прошепчет под нос то, за что вновь обрушит на себя сотни насмешек под утро, изнывая от скуки.       — умоляю, пусть завтра будет не таким, как сегодня.       умеют ли мечты сбываться?)