там, где есть ты

      просыпается казутора до ужаса одиноко, в холодном поту и осознанием полной беспомощности, острозубой пантерой скребущей его уставшее сердце. санитарка лишь безмолвно кивает, когда казутора подтягивает тело вверх, приподнимаясь на локтях, и оглядывает безучастным взглядом эти кошмарные желто-белые стены.       — скоро вам принесут завтрак, казутора-сан, — пожилая женщина отставляет швабру в сторону, сочувствующим взглядом обводя широкую кровать с мирно покоящимся рядом с ней инвалидным креслом. — вы хорошо выглядите, скорее всего, скоро пойдёте на поправку.       разумеется, казутора не выглядит помятым, не растворяется в жаре, не чувствует боли от безудержной динамики жизни, как ему приходилось чувствовать раньше. ему грех выглядеть иначе, ведь он просто не может — могильная бледность слишком цепко засела на его истощенном от зудящей пустоты лице, оставляя после себя самый отвратительный из своих насмешливых сюрпризов — залёгшие под глазами глубокие синяки. абсурд, но в сущности такой фатальный. одна простая фраза задевает его больше, чем даже факт его паршивой инвалидности.       кто бы знал, что выглядеть помятым сейчас, также, как и в старые-добрые, когда солнце казалось ближе потолка его маленькой квартиры, ему понравилось бы куда больше.       — довольно добрых слов, кономия-сан. — пусто, черство и бессмысленно.       санитарка тупит взгляд, коротко вздыхая под нос что-то неразборчивое, что-то вроде «ничего не меняется». она вновь берет в руки швабру, с усердием оттирая давно уже чистый пол от чего-то, что привыкла видеть только она сама.       «не меняется»       что ж, услышав это, казутора мог бы с ней согласиться.       неважно, насколько весь этот мир изменится, для него все останется таким же кристально белым.       — спасибо за уборку. — отскакивает придурковатым эхом от стен. женщина не улыбается, казутора не может сказать ничего в оправдание своей резкости — долгое пребывание в больнице имеет удивительное свойство делать людей до ужаса черствыми.       тишина между ними висит ровно до тех пор, пока щелчок дверной ручки не оповещает хозяина палаты о том, что его знакомая уже ушла.       «наверное, сегодня снова молочная каша.»       белая, вязкая и безвкусная.       такая же, как и его убогая реальность.

***

      что такое надежда?       объяснение этого понятия покажется вам, наверняка, гораздо проще, чем толкования слов любовь, преданность и бессилие.       надежда ярка, как горящая свеча в беспробудной тьме, надежда пробуждает сердца от бесконечной спячки, надежда — само воплощение Бога, чиста и искренна, как зарождающийся росток в груде камней — тянется вверх, ближе к солнцу, надеясь когда-нибудь его обязательно достигнуть и дать жизнь новым плодам хоть какого-то смысла.       но для казуторы надежда давно потеряла всякое значение. рассуждения, объяснения и догмы, идея, в конце концов, ради которой стоило бы однажды прыгнуть с разбегу со скалы и хотя бы на жалкую каплю ощутить вкус свободы, кажутся ему бессмысленными в столкновении с уроками жизни. абсурдно надеяться, когда препятствий столько, что хватит на пятиэтажный дом. абсурдно надеяться, когда так долго живешь в однообразии, но ещё страшнее надеяться, когда находишься в абсолютной осмысленности.       надежда для дураков, ведь те, кто видят перспективу, изначально ограничены сознанием — как бы росток ни тянулся, превратить груду бездушных камней в цветущее поле ему никогда не суждено.       ханемия знает — у таких людей есть всего два пути: играть в дураков, ожидая, разбивать свои колени в кровь, но бежать, пробовать и прыгать в неизвестность, вероятность победы в которой сводится к жалким десятым. или же смириться. смириться с однообразием, опустить руки и спустить на тормоза. смириться с тем, что даже если хотелось бы попробовать коснуться солнца изумрудными лепестками, оставаясь в блаженном неведении о будущем, проще оставаться в своей груде и доживать век, погибая вдали от его палящих лучей.       казутора относится ко вторым. он смирился с тем, что жить по-иному ему не дано. даже если другие назовут его слабым, беспомощным, не готовым к борьбе, прозябающим в мертвой белизне больничных стен, ему будет абсолютно все равно.       ведь он уверен — в его богом забытой реальности никогда не было места гнетущим сомнениям.       (сомнениям, которые ночами имеют дикое пристрастие оборачиваться безмолвными слезами по упущенным «я смогу» в конце любой счастливой сказки.)       — время ужина, казутора-сан.       ему не приходится оборачиваться, чтобы понять кто сейчас стоит у двери, с полной уверенностью сподвигнуть его даже на такое незначительное действие, но все же с едва заметной дрожью в ладонях, сжимающих край медицинской рубашки.       жизнь до чертиков похожа на алгоритм, от которого невозможно так просто сбежать.       — я благодарен вам за проявленную заботу, кономия-сан, но я не голоден, — чеканит монотонным голосом, провожая взглядом последнее, уходящее в гущу заката розовато-белое облако, похожее на клубничный пудинг, который он когда-то любил перехватывать с друзьями по дороге к дому после затянувшегося учебного дня.       — вы должны поужинать. вы же ничего не ели с самого утра—       — оставьте меня. я правда ничего не хочу.       не хочет. и даже добродушная кономия-сан, та самая, что, как тень, по какому-то никому неизвестному зову, столько раз за день посещает его палату, не то, чтобы могла его переубедить.       — я…       запнуться на полуслове — очевидный признак неуверенности. казутора неслышно хмыкает, отгоняя от себя навязчивые мысли, и, наконец, оборачивается.       женщина, стоящая перед ним, так привычно сочувственно оглядывает его коляску, что на пару минут ему становится до глупости тошно. ее вид — уставший после долгого рабочего дня, вымотанный бесконечным круговоротом людей, халатов и запахов, но все ещё такой обыденно пылкий — не вызывает в нем ничего, кроме отголосков жалости к тому, как же тяжко ей, наверняка, приходится в этой больнице.       ещё бы. ведь не она выбирала, с каким пациентом ей придётся возиться столько драгоценного времени.       — вы, должно быть, очень много работали сегодня. идите домой. насколько я помню, ваша смена закончилась ещё с утра. я обязательно опишу вас доктору, как отличного сотрудника.       волнения на ее лице было достаточно, чтобы казутора понял: просто так взять и уйти у неё ни за что не получится. влияние чувств на человека поразительно сильно, даже если это самое влияние ограничивается только вынужденной жалостью, такой гнетущей и удушающе сильной, что никто, получивший однажды ее отвратительный отпечаток, не пожелал бы жалеть кого-то вновь. но ему даже это, в сущности, безразлично, — день клонится к ночи, а его палата по-прежнему недостаточно пуста для него одного.       санитарка вновь неизменно шепчет что-то себе под нос, но казутора предпочитает не вдаваться. жестом он адресует ей безмолвное «до свидания», и вновь отворачивается к окну.       — даже если так, может быть, я могла бы сделать что-нибудь для вас, — не теряя надежды.       молодой человек с отвращением цыкает. надежда, надежда, надежда. да когда же вы наконец успокоитесь?       — если хотите сделать что-нибудь, то, помогите мне, по крайней мере, пересесть в кресло. сегодня ночью мне навряд ли удасться заснуть.       выбора не остаётся. метить на большее — все равно, что лить воду в дырявую бочку. уверенно, но по-прежнему бессмысленно. кономия харуко, за свои 20 лет работы в этой больнице повидала слишком много, чтобы отчетливо понять это.       — я поняла вас.       помощь не занимает и пяти минут. для своего возраста санитарка необычайно проворная — наверняка сказался опыт и годы односложных действий, различных разве что по уровню своей протяженности. оказываясь в кресле, казутора чувствует себя свободнее. что ж, по крайней мере так он может сделать хоть что-то, на каплю отличное от его вечного пребывания в позе эмбриона на больничной койке.       — спасибо большое, кономия-сан. хорошей вам дороги до дома.       не отмерив лишней минуты на пустые слова, он кивает санитарке на прощание и вновь отворачивается к окну.       та послушно плетётся к двери, едва ли передвигая уставшее от бесконечной рутины тело, но все же на миг задерживается у двери, без оглядки роняя под нос почти беззвучное:       — было бы здорово, попробуй ты взглянуть на все по-другому.       хлопает дверь, и казутора, наконец. остаётся совершенно один. в пустой комнате, где слабой перманентной белизной отсвечивает настольная лампа, он вновь погружается в воспоминания.       он старается не думать слишком много, ведь неказистые слова и мысли порождают в голове странные идеи. идеи, на которые он не мог бы и рассчитывать. идеи, которые превращаются в уверенность, уверенность, которая превращается в действия, как правило, дающие обратный эффект. замкнутый круг, до ужаса напоминающий круг человека, который вынужден поднимать на гору валун, что рано или поздно снова скатится вниз.       странно, но не думать в эту ночь у него почему-то не получается.       и дело вовсе не в словах санитарки, которые он, к несчастью для себя, впервые за столько времени, случайно услышал.