Ты моя (бес)конечная

Его нет. Он просто испарился, пропал со всех радаров, и Тянь хмурится, вспоминая был ли он вообще когда-то рядом. Это похоже на сон, за который цепляется уязвлённое сознание. На сладкую иллюзию, в которую влюбляешься с первого же взгляда, а она ускользает сквозь пальцы с пробуждением. На лихорадочный бред, когда стираются все грани реальности и нереальное кажется более живым, более настоящим, чем всё окружающее. Тяню нахер страшно, что Шань не придёт. Тянь не собирается уходить из-под окон его дома, из переулка, где Шаню точно нужно пройти, чтобы попасть в свой подъезд, где на двери его ждёт то, что сломает его окончательно — квитанция о задолженности по счетам. Наверняка не первая. Наверняка он привык уже, но потеряв работу — из-за него, из-за Тяня, из-за дурацкого желания выступить с Шанем с тем представлением — его может погнуть, как проржавелый металл. Шань был прав — Тянь не понимает. Шань был прав — его проблемы значительно разнятся с проблемами Рыжего, когда для одного проблема это надоедливые звонки от старшего брата, а для другого нехватка средств и зверская усталость, когда он возвращается с рабочей смены, где платят копейки. Шань чертовски ошибается, если думает, что Тяню плевать. Шань скалится, рычит в ответ, просит отъебаться. Шань не понимает, что Тянь физически уже на это неспособен. Тяню бы разозлиться сейчас. Тяню бы тоже оскалиться болью, махнуть на всё рукой и уйти. Но что-то держит на привязи, которой притащило в знакомый двор, которой давит удавку на шее — не оскалиться, не уйти, махнув рукой, словно резко стало похер, ведь колючей веревкой на шее хребет переломает. Тяня ломает, стоит только об этом подумать. Ломает внутренне: не смей его оставлять. Не сейчас, блядь. Никогда, слышишь? Никогда. Ломает осатанелой виной — ему далеко не похуй. Ему дело до Шаня гораздо больше, чем до себя. Ему дело до Шаня есть уже давно и это прочно засело в башке. Почти с первого взгляда. С первого осознанного взгляда на злющего Рыжего, сжимающего руку на шее Цзяня. Тогда казалось — да ну бред это всё. Мальчишеская воинственность и глупый повод для драки — не смогли поделить коридор. Тогда казалось, что только психи хватают камень с земли и в каком-то бешеном приступе ярости хуярят им по голове. Тогда казалось, что Тянь забудет его сразу же после окончания потасовки. Не забыл. Ни на следующий день, ни через месяц. Уже тогда на Рыжего не было всё равно, Тянь просто не понимал. Не принимал. А сейчас топчется в тесном проулке, где стены давят, меряет его шагами и смотрит на экран телефона. Десять бесполезных звонков Шаню, где абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Безрезультатный звонок Цуньтоу, который и сам переполошился, узнав, что Шань так и не пришёл домой. И настоящая преисподняя внутри, дурниной требующая вернуть ей Шаня. Увидеть его, окликнуть, не дать зайти домой, прежде чем Тянь скажет ему что-то важное. Что-то, что навряд ли сможет его успокоить, но даст понять — Тяню никогда не было всё равно. Тянь чудовищно преданной псиной мечется около его дома и ждёт. Ждёт уже несколько часов. Двадцать небольших шагов назад. Двадцать вперёд. И так по какому-то адскому нескончаемому кругу, где Шаня нет. Где есть оглушающее беспокойство за ребрами — что-то точно случилось. Тянь знает. Тянь чувствует. Тянь даже предположить боится что конкретно, поэтому он ждёт. Не знает, сколько прошло времени с последней встречи. По ощущениям — столетия, когда на самом деле всего полдня. Какие-то сранные часы, тянущиеся настолько долго, что минута сходит за год. Тянь и сам не понимает, как можно изголодаться по человеку за полдня. Но этот голод разрушающей жаждой по рыжине и веснушкам внутри. Этот голод отягчающим непрекращающимся взрывом ублюдской тревоги, которая бьёт все рекорды. Такую даже под целой пачкой транквилизаторов не усмирить. Такую только длинными тонкими пальцами и колкими взглядами. Такую только болезненно-привычным беззлобным: пошел на хуй. Такую только той ослепительной добротой, которую Тянь неизменно видит в яростном янтаре. И удивляется каждый раз, как в первый, когда кто-то другой этого напрочь не замечает. Где-то за спиной проносится гул шуршания шин о гравий. Где-то за спиной лающий кашель, на который Тяня подозрительно остро дёргает. Подозрительно мажет незнакомыми нотками — такой кашель скорее встретишь в тубдиспансере в той самой палате, где держат неизлечимо больных, пришедших туда умирать. Тянь оглядывается, поворачиваясь всем корпусом, замирает, прислушивается к шаркающим шагам и новому приступу кашля, с которым, кажется — у человека лёгкие комьями вырываются наружу и выхаркиваются на асфальт сгустками крови. Кашель незнакомый. Кашель чужой, но от чего-то Тяня толкает в спину посмотреть что там происходит. Высунуться из-за угла и урвать себе немного жизни человека, в воображении похожего на бродягу с потрёпанной перелатанной курткой и початой бутылкой дешёвой выпивки из ближайшего магазина. Тянь мысленно успокаивает себя — это точно не Шань. Определенно не он. Не может быть он. Делает шаг, стараясь идти как можно медленнее, бесшумнее, потому что будь там Шань — он бы побежал. Он бы рванул с места сорвавшейся с небосвода звездой. Он бы… Тянь щурится, останавливаясь, выглядывает из-за угла. Темнота переулка красится жёлтым столбом фонарного света, который рассеивается на небольшое расстояние. На расстояние, которого хватает, чтобы выхватить чужие истерзанные руки, что по локоть в крови. И кровь эта вереницей безобразных капель — мазутной чернотой покрывает серый асфальт. И кровь эта сочится из-под черной футболки, струится на белую рубашку, которая нихуя уже не белая. Алая, кое-где бурая. Тянь сглатывает липкий ком, подкатывающий к глотке, и почти стонет от боли, потому что Шань. Кровь. Рыжина, выкрашенная в красную венозную. Ноги ватные, ноги непослушные — почти подкашиваются, и если бы не стена о которую Тянь вовремя додумался схватиться — он бы рухнул на колени. Ему рушиться сейчас совсем нельзя. Потому что он видит, как рушится Шань. Как он подставляет руки под ледяную воду уличного крана. И даже в темени — вода красится в блядский розовый. Даже в темени Тянь видит то, чего не ожидал увидеть. То, чего предпочел не видеть бы никогда. То, что сильнейшей судорогой пронзает всё тело, заставляя его прикусить губу, чтобы не заорать. А орать очень хочется. Сначала: кто? Кто, блядь, посмел? Потом: где? Где этот ублюдок, я тебя спрашиваю. Следом: господи, блядь, Шань, тебе срочно нужно в больницу. А потом и вовсе завыть от бессилия, которым охватывает каждую разорванную в клочья клеточку тела. Тянь чувствует, как распадается от самого основания. Чувствует, как внутри что-то сжимается до невозможности, а потом умирает. Чувствует, что сейчас нахер проблюётся, но заставляет себя выйти из укрытия. Сделать пару шагов навстречу, чтобы убедиться — не показалось. И — нет. Ему действительно не показалось. Это не лихорадочный бред, когда в других людях видишь своего человека. Когда чужие острые лопатки, топорщащие футболку на спине — кажутся подозрительно знакомыми. Когда чужой ёжик рыжих волос по невнимательности путаешь со своим. Нет. Свой человек еле живой. Свой человек весь в крови. Свой человек закашливается, сгибаясь над ржавой раковиной и стонет от боли. Этим стоном прошибает то живое, что ещё осталось внутри. Этим стоном задевает оголенные нервы, пуская молнии по проводам вен. Этот стон стрянет в ушах бесконечным массивом физической невыносимой боли. Не чужой. Своей. Личной. Тянь выдыхает хрипло и сорванно. У Тяня нет возможности вдохнуть хоть немного кислорода снова, потому что какое тут нахуй дыхание. Тут Шань весь в крови, и только бы в чужой, господи, только бы в чужой — Тянь всё отдаст, Тянь сам ею измажется и скажет, что это его вина. Что он подрался или убил кого-то. Ему не страшно. Ему не важно каким будет приговор, только бы Шаня это не коснулось. Только бы обошло стороной, как залётная парочка, что хочет завернуть в темный переулок, но девушка, держащая парня под руку, тут же останавливается и утягивает его подальше. Тихо. Тихо, как в вакууме, где никогда не было ни единого звука. Тихо, как в полнейшей глухоте. Тихо и страшно. Страшно эту тишину разрушить, страшно окликнуть Шаня, но неповоротливый язык врезается в зубы, а рот раскрывается сам по себе: — Мо Гуаньшань. Шань вытягивается струной, напрягается и снова рычит той болью, что пронзает мышцы. Шань поворачивается. А Тяня топит бесконечным отчаянием. Тяня заживо хоронит его глазами, где ни одного живого капилляра — все разорванны, все лопнули, выпуская красноту в белок глаза. Тяня погребает под натиском осознания: это его кровь. Его, Шаня. Её много так. Она везде. Под ногами, кляксами на одежде и даже обуви. На коже, что бледным пергаментом в свете фонаря. Её собрать всю бережно хочется и зачем-то выжать обратно в тело. И плевать, что так сделать невозможно. Плевать, что такое только в дурацких мультиках или в дурацком воображении Тяня. Сейчас это кажется хорошей идеей. Сейчас это кажется едва ли не спасением. Тянь собирается подойти, Тянь собирается сказать ещё что-нибудь, но его примораживает к асфальту. Взглядом, полным боли. Взглядом, полным обжигающей безнадёги. Взглядом, каким смотрят в агонии, перед тем, как видеть совсем перестают. Перед тем, как жить совсем перестают. Треморные руки сжимаются в кулаки. Глаза печет непонятным, в них, кажется — плеснули солевым раствором или кислотой. В них отражается тот единственно-важный. Весь в крови. Еле живой. Весь мокрый, наверняка продрогший, наверняка ледяной. Приступ злости накатывает быстрее, чем Тянь ожидал. Быстрее, чем он успевает подумать — Тянь оказывается рядом с Шанем в три больших шага. Быстрее нужно было кинуться искать того, кто с ним это сделал, но вой внутри требует другого. Требует успокоиться, потому что паника Тяню не поможет. Требует взять себя в свои блядские руки и для начала зализать раны Шаня. Зализать свои внутренние, появляющиеся с пугающей скоростью — полостными разрезами на невыдерживающем сердце. Требует молчать. Молчать и делать что-то. Сделать простое и нужное сейчас Шаню. Просто протянуть руку. Просто, закрыв глаза от накатывающей ярости — укрыть его в себе. Просто прижать к дрожащему себе — дрожащего его. Его колотит неебически. Его тремор не сравним с собственным. У него кожа холоднющая и Тянь уверен, что с такой температурой только в деревянный ящик и под землю. Тянь уверен, что убьет того, кто это с ним сделал, но позже. Позже, когда убедится, что Шань в порядке, если после такого в этот порядок вообще можно прийти. Если порядком называть зажившие внешние раны и разъедаемые кислотой развёрнутые внутренние колото-резаные. Шань не шевелится. Не отталкивает привычно, не скалится, не посылает на хуй. А Тяню так критически важно сейчас найти хоть что-то от того злого, яростного Рыжего, который сегодня дал ему в рожу. Который сегодня орал на него, сгребая в кулак мятую футболку. Который сегодня был живее всех живых, а сейчас бездушной оболочкой стоит и не сопротивляется, когда Тянь аккуратно укладывает его голову на свое плечо. Тянь в приступе зверской паники — находит второй рукой его запястье и судорожно прижимает большой палец к венам, прощупывает пульс, задерживая дыхание. Если бы такими прикосновениями можно было вытянуть из Шаня всю ту многотонную тяжесть, что гвоздит его к полу — Тянь бы уже оказался раздавленным. Тянь оказался бы счастлив забрать всё себе, оставив Шаню только хорошее. Он не может настроиться, не может словить блядскую концентрацию на пульсе, смотрит волком на окно второго этажа, где какая-то дрянь пиздит по телефону и хохочет во весь голос. Раздражение клокочет внутри, вырывается грубым отчаянным криком: — Да заткнись ты, блядь! Завались нахуй! — свой голос чужим гонором, убийственной сталью вонзается в перепонки. Свой голос резонирует бурлящей злобой в подреберье. От голоса Шань секундно вздрагивает и снова не подаёт ни единого признака жизни. Женщина в окне притихает, высовывается через раму, чтобы ответить, но видя кровавое месиво, облепившее переулок — тут же исчезает, громко захлопывая окно. Выключает свет и Тяню кажется — он слепнет. Тяню кажется — он умирает. Тяню кажется, что Рыжего в таком состоянии нельзя вести домой, куда непременно придет уставшая Фанг. Ей нельзя видеть Шаня таким. Не сейчас, когда кровь застыла даже на кончиках рыжих волос, а запах от него — болотная сырость вперемешку с подгоревшей медью. Странный запах, врезающийся в подкорку. Такие не забываются. Такие преследуют по пятам в кошмарных снах. Такие запоминаются на вечности вперёд и вспоминаются в приступах тревоги, гноящимися старыми ранами. Тянь перехватывает Шаня за плечи, придерживает, чтобы тот не рухнул, отстраняет от себя ненадолго, заглядывая ему в глаза. И — то, что случилось мгновение назад, становится таким бесцветным по сравнению с тем, что Тянь видит сейчас. Взгляд в пустоту — невидящий, стеклянный. Сочащаяся алая из раны на шее, что бороздой ошейника охватывает нежную оцарапанную кожу. И удавка на собственной глотке становится невыносимо тугой, невыносимо тесной, невыносимо давит, крошит трахею, выламывает адамово яблоко. Щеку стягивает чужой — родной, отравляюще, сука, родной — кровью. Её сушит липким пятном на коже, холодит лёгким ветром, что мягко колышет волосы Шаня, отдаваясь зверским ознобом, которым колотит собственное тело. Слова застревают комьями в горле и выплёвывать их получается только скрипучим изъеденным ржавчиной голосом: — Шань, ты сможешь идти сам? Не то, чтобы Тянь надеется на это. Не то, чтобы он вообще надеялся на ответ. Пустота в некогда разъяренных янтарных глазах оглушает. Её там настолько много, что она едва ли не поглощает его целиком. И уж точно пожирает Шаня заживо. Его уж точно нужно оттуда вытащить, не дать этой дряни поглотить его. Не дать провалиться в адово пекло. Тут до дороги всего двадцать шагов, Тянь считал, Тянь точно знает. Тут до дороги нужно заставить Шаня идти самому, чтобы двигался, чтобы показался хоть немного живым. До дороги, а потом на такси до студии. Шань не отвечает. Шань смотрит сквозь Тяня так безучастно, что хочется отвесить ему оплеуху. Звонкую и сочную, чтобы включила его. Чтобы завела на привычную ярость, по которой Тянь так соскучился. Которую Тянь так ненавидел сегодня днём. Которую сейчас ему увидеть жизненно необходимо. Необходимо понять, что Шаня нахер не разломало окончательно. Тянь выдыхает, слышит, как под ногами крошатся осколки стекла, а из рук Шаня выпадает залитая кровью рубашка. Тянется за ней, поднимает, комкает в кулаке, задыхается от пустоты, которой разит от Рыжего гораздо сильнее, чем болотной сыростью и жженой медью. Укладывает его руку себе на плечо, пригинаясь, чтобы Шаню было проще передвигать ногами. Делает шаг вперёд, бросая взгляд на то, как Шань безвольно повторяет за ним. И не щетинится. И не посылает. И не пытается оттолкнуть. И Тянь уверен — это нахер не к добру. Это самый верный признак пиздеца, масштабы которого Тянь пока не способен оценить сколько бы он об этом не думал. Сколько бы не смотрел на израненного Шаня. Сколько бы не цеплял взглядом всё новые и новые ссадины на его теле — отдающиеся рваными кровоточащими в собственном. Тянь поднимает руку в надежде словить такси, придерживает Шаня, крепко прижимая его к себе, и чувствует, как слюна во рту мешается с металлическим осадком. Как язык колет солью, собирающейся капельками на нижней губе. Сердце колет гораздо больнее — его разрывает на части каждой открывшейся взгляду гематомой, каждой царапиной, каждым сорванным выдохом из пересушенных губ. Окровавленных губ, точно Шань не дрался, а выгрызал себе жизнь. Три машины проезжают мимо. А Тянь начинает закипать — неужели не видят, мрази, что человеку помощь нужна. Человека отмыть нужно и обогреть. Что человеку стоять на ногах трудно, они подкашиваются перманентно и Тянь жмёт Шаня крепче, потому что не встречает яростного сопротивления. Потому что чувствует, что единственная опора Шаня сейчас — это он сам. Опора хуёвая, честно говоря. Опора, которая не успела вовремя. Не появилась в нужное время в нужном месте, потому что металась в поисках Шаня около его дома. Появилась только после. Будь Тянь рядом до — он бы убился, но не допустил такого. Будь Тянь рядом, он бы каждый удар, предназначенный Шаню, телом словил. Словил сознательно, специально, незадумываясь. Сейчас он не может словить даже сраное такси. Выругивается, захлёбывается собственным ядом, вытаскивая из кармана несколько крупных купюр и выставляет их, вместо вытянутой ладони. На четвертую машину везёт — старая калымага тормозит у обочины, поднимая клубы дорожной пыли, скрипит колодками, заставляя поморщиться. Мужик на водительском бегло окидывает взглядом, хмурится, но всё же кивает, жадно поглядывая на смятые купюры. Тянь даже не знает сколько там. Точно хватит на то, чтобы забить холодильник под завязку на целый месяц. И Тяню не жалко, ему наплевать на эти бесполезные бумажки, он дёргает на себя ручку заднего пассажирского, помогая Шаню сесть. Слышит неестественный, пронизанный болью хрип, и снова умирает внутри, видя, как Шань сгибается чуть не пополам, когда оказывается машине. Видя, как он придерживается за живот, утыкаясь лбом в спинку переднего сидения. Захлопывает дверь, огибает быстрым торопливым шагом машину, чтобы сесть рядом. Пихает в протянутую ладонь деньги и называет адрес на автомате. Когда машина трогается — Тянь перестаёт обращать внимание на остальной мир. Он затирается, виснет где-то позади, далеко за пределами слышимости. Он не важен. Единственно-важный сейчас сидит, уткнувшись в сиденье впереди. Единственно-важному сейчас пронзительно больно и осточертело пусто. Единственно-важный до сих пор сжимает что-то в кулаке, до которого Тянь, задерживая дыхание, бережно дотрагивается. Проводит треморными пальцами по сбитой коже, по ледяной, чувствует подушечками спёкшийся кровавый след — шершавый, неприятный. Говорит на пределе сил, на пределе обжигающей ярости, который захлёстывает, на пределе слышимости и той самой нежности, которую он Шаню хочет отдать и оставить в нем на века: — Потерпи немного, ладно? Мы скоро будем дома. Я позабочусь о тебе. — шепчет, чувствуя, что голос срывает. — Я рядом и никуда не денусь. Знает, что это блядская ложь, потому что билет на самолёт уже куплен. Потому что в кармане лежит зажигалка, которой он спалит его, как только ввалится в студию и швырнёт этот пепел Чэну в лицо, как только тот припрётся туда выяснять почему Тянь всё ещё тут. И — быть может ему только кажется, но Шань слышит. Шань понимает. Шань расслабляет напряжённую руку в ладонях Тяня. Неожиданно для себя, Тянь замечает, что в ней было что-то зажато. Что-то мелкое, ловящее блики проезжаемых фонарей. Что-то чёрное и острое. Что-то, обо что Тянь колется, поднося это поближе к свету. Видит и валится в пропасть, потому что слышит тихое, убитое, охваченное адским хрипом: — Я их спас.