Ты моя (бес)конечная

Тяню хочется верить в то, что он ошибся. Ошибся с выводами, неправильно истолковал взгляд Шаня. Неверно понял его жалящее жаром прикосновение. Не уловил смысла тяжёлого молчания. Не врубается в суть действий Шаня, потому что это нахер на него едва ли похоже. В его стиле было бы хлестануть по руке, подцепившей край черной футболки и прошипеть сквозь зубы: отъебись, блядь. Блядь. Тянь бы и не подумал отъёбываться, а сейчас Тянь натурально глохнет от того, что Шаня несёт не туда. От того, что Шаня толкает на него уже не безвольным телом. От того, что Тянь успевает среагировать только на то, чтобы словить его, и впадает в ступор от чужих ледяных губ, накрывающих свои. А ведь начиналось всё совсем по-другому. Начиналось всё с простых мыслей: сдерживаться трудно. Тянь никогда не отличался особой выдержкой, потому что всегда получал то, что нравится сразу. Захотел навороченную игрушку? Да пожалуйста. Приставку? Как нехуй делать. Девушку, парня? Одна очаровательная улыбка, пара взглядов, три секунды на обдумывание а надо ли оно ему, и если надо, то пять слов: к тебе или ко мне? И всё — желаемое получено, желаемое уже доверчиво жмется к руке, пока Тянь тащит его в мотель. Схема рабочая, безотказная и всегда приводит к одному. Сдерживаться не приходилось. Разве что, с Рыжим, которым как-то незаметно заполнило всё пустующее пространство в каменном сердце, согрело рыжими языками пламени и зачем-то вытесало его имя где-то там, далеко за рёбрами. Где-то там, где сейчас камень прицельно крошится, оставляя неприкрытую сердечную мышцу уязвимой. Она долбится о кости, настырно просится в окровавленные чужие руки, считая, что они никакие нахер не чужие. Они свои. Они родные до того, что клапаны отказываются пропускать кровь, сердце пропускает удар за ударом, а Тянь пропускает момент, когда касается собственной груди в надежде себя успокоить. Надежда — хуёвое чувство, которое мало когда оправдывается. Особенно сейчас. Особенно в лифте, где стекло отражает рыжий бесконечными повторениями куда бы Тянь не глянул. Где кровь марает вычищенный глянцевый пол. Где Шань всё такой же притихший и безучастный. Где Тянь привык видеть его смущённо-злым, прячущим глаза, неизменно краснеющим от привычно-пошлого комментария, от которого Тянь не мог себя удержать. Не мог удержаться от оглушающего удовольствия, когда Шань поворачивался спиной, делая шаг к дверям лифта, когда на его шее мягко разливалась краснота пятнами, а от следующей пары слов — там появлялись мурашки. Тянь впитывал их в себя, прежде, чем они становились видимыми. Тянь ими вмазывался, осознавая — это ведь всего лишь слова, а что будет, если до него дотронуться? Какие эти мурашки на ощупь, насколько колючими будут ощущаться под подушечками пальцев, под губами, под распластанным на чужой коже языком, в попытке их слизать. Уже тогда сдерживаться было неебически трудно, а рот неизменно наполнялся слюной. Уже тогда, в первый раз, в дождь, когда Тянь притащил Шаня к себе домой — он думал об этом. В шутку. В шутку, которая вылилась в это. В нездоровую привязанность, которую Тянь не в силах игнорировать. В Рыжего, на котором живого места нет. В Тяня, который кое-как себя сдерживает, чтобы не спросить, какого хуя вообще произошло. В тишину, погрязшую в бесшумно поднимающемся лифте. Без красноты на шее, зато с широкой линией борозды на ней. Без мурашек, зато со внутренней дрожью и гематомами, разливающимися под пропитанной кровью черной футболкой. Без мыслей о том, насколько приятная на ощупь кожа Шаня с россыпью мурашек, зато с мыслями о том, что эту кожу Тянь самолично отмоет от алой, которая коркой покрыла открытые места рук. Без желания вылизать его шею, зато с чудовищным желанием зализать его кровоточащие раны. Внешние. Внутренние. Любые, до которых Шань позволит ему дотронуться. Которые Шань позволит Тяню не только увидеть. Которые Тянь поселит в себе и каждую залатает, каждую оставит в себе, как болезненное напоминание того, что люди, даже такие сильные, как Шань — иногда ломаются. Шаня он и вправду считает сильным. Сильнее себя. Сильнее всего на свете. Сильнее драной силы притяжения, с которой Тяня потащило к нему, стоило только завидеть ярость в поразительно янтарных глазах, почти рыжих. Сильнее той боли, которую сейчас испытывает сам Шань. Тянь уверен — его уже ломало и не раз. Не раз, блядь, когда Тяня не было рядом. Когда Тянь был где-то там, не с теми. С неважными, с неправильными, с чужими. И Шань держался. И он держится сейчас, упрямо не позволяя себе упасть, цепляется пальцами за хромированный поручень. Даже когда Тянь здесь для того, чтобы его держать — он делает это сам. Он проявляет стальной характер даже когда проваливается в пустоту. Даже когда кажется, что Шань отключился от мира. Даже когда его сил едва ли хватает на то, чтобы устало привалиться плечом к стеклянной стене. И Тянь задыхается его внутренней силой. И Тянь восхищается его внутренней силой, от которой щемит в груди. И Тянь убивается его внутренней силой, подыхая от каждого хриплого выдоха сквозь плотно стиснутые зубы, что недавно рвали чью-то плоть. Что не скалятся ему, как того Тянь ожидал. Раньше это вызывало лишь усиленно сдерживаемую улыбку. Сейчас это вызывает дикую жажду по оскалу. Увидеть его ещё раз. Запомнить. Воспроизвести под закрытыми глазами. Открыть их и увидеть снова. И так до бесконечности, пока собственное тело не успокоится, понимая, что с Шанем всё окей. Но всё не в порядке. Всё стремится к значению нуля, где абсолютный холод, в котором не выживет ни единый живой организм. На который Тянь натыкается, ловя безразличный взгляд Шаня в никуда. Сквозь него, сквозь стекло, сквозь стены, что отражают глупую тихую песню, которую Тянь терпеть не может. И не потому, что певицу разрывает сраным воплем, от которого хочется зажать уши, а потому что эта попсовая херня, которую на каждой радиостанции в забегаловках на повторе крутят, теперь будет вызывать стойкую ассоциацию — запах болотной сырости и жженой меди вперемешку с кровью. А следом неебическую злость и приступ паники одновременно. Ну здравствуй, тревожное расстройство, уж где тебя не ждали, так это у Тяня, который всегда был уверенно-рассудительным. Который раньше понятия не имел, что такое тревога за кого-то. Который раньше понятия не имел, что чужая кровь на собственной щеке будет ощущаться стягивающим жгутом, ещё теплым, словно у неё нет такой функции, как сворачиваться или застывать. Лифт пищит противно, оповещая, что этим двоим самое время из него выметаться и звать сюда целую бригаду уборщиков с литрами химических средств, которые приведут его в порядок. И кажется — слышит его только Тянь, который утягивает Шаня за собой. Тот ещё больше ушел в себя, тот ещё больше похож на безвольный манекен, который Тянь тащит к себе домой. Если камеры наблюдения и заснимут эту оглушающе немую сцену — ни один не поверит, что рядом с Тянем живой человек. Внутри что-то рвётся от этой мысли. Внутри что-то до сих пор умирает, потому что в Шане всегда было больше жизни, чем в любом, кого Тянь встречал. Потому что Шань само её олицетворение — колкий, яростный и удушающе теплый. Тянь жмёт его плечи рукой — холодные. Ни грамма тепла, хотя в лифте душняк страшный. Холодные и почему-то мокрые, это Тянь понимает только сейчас. Он насквозь промок, точно сиганул в воду сдуру. Слышит, как по мере шагов в абсолютной ночной тишине — хлюпает вода в потасканных кедах, чего не было слышно на улице, где ото всюду шуршание шин об асфальт и чужие далёкие голоса. Думает, что это всё нахер странно. Странно, что от человека, побывавшего в воде пахнет сраным костром. В башке полная неразбериха и ни одной догадки о том, что случилось. Да тут и гадать не нужно — случилось страшное. Пиздец, что случилось, а Тяня не было рядом. Зато есть сейчас. И будет всю жизнь, только бы Шань не закрылся в себе, не оттолкнул. Хотя — Тяня это никогда не останавливало. Это уже закон его ёбанного мира — Шань посылает на хуй, а Тянь улыбается ему в ответ. Тянь гребаный поехавший, потому что никогда ещё не получал такого тягучего удовольствия от посылов на причинные места. Шань об этом знает и посылает снова, с другой интонацией, с другим смыслом, другим низким голосом. И Тянь уверен — ему и самому это в кайф, он дразнит, он когда-нибудь доиграется и об этом Шань тоже знает. Сейчас не до игр. Сейчас Тяня никто не посылает и это не привычно так, господи. Это выбивает почву из-под ног, заставляя Тяня перманентно проваливаться в рвущую жилы пустоту. Это заставляет действовать быстро, четко и без промахов, преодолевая широкий коридор, где всего две квартиры на пролёте. Это шанс быть для Шаня той опорой, которую он заслуживает. Херовый шанс при херовом раскладе, которому Тянь не рад. Будь Тянь чуть более эгоистичным обмудком — в глубине души он бы ликовал: быть опорой для Шаня, быть его всем в такой тяжёлый момент, быть тем, кто спасает — круто же, чё. Сейчас, если бы Тяню предложили какую-нибудь нелепую сделку вроде: «Рыжий забывает тебя и остаётся целым, не переживает то, что пережил сегодня — согласен?» — Тянь бы согласился без раздумий. Тянь пошел бы на это. Но сделки ему никто не предлагает, никто не поворачивает время вспять, а жизнь всё ещё умалишённая стервозная сука, позволяющая себе такой ёбаный беспредел, как Рыжего в собственной крови. Еле живого. Спасибо, сука, что живого. Он вытаскивает связку ключей, на которой болтается брелок со злым рыжим котом. Залипает на него на секунду-другую, проводит пальцем по гладкой поверхности, вспоминая, что купил его просто так. Ну, после той потасовки с камнем и проломленной башкой. Просто так. Потому что рыжий. Потому что злой. Потому что Тяню этот кот сразу понравился. Хмурится, отпирая дверь, и пропускает Шаня вперёд, в пустые серые стены и темноту, которую разбавляют отсветы города внизу. Мажет по выключателю, выкручивая софиты на тёплую полутьму, потому что ещё не готов увидеть Шаня в ярком свете. Не готов увидеть новые ссадины, которые ножевыми внутри отзовутся и останутся там навсегда незажившими гниющими шрамами. Шань стоит. Опирается о стену плечом, как и в лифте. Молчит, и этим молчанием воздух уплотняется, забивается тяжестью и запахами, принесёнными с поля боя. Раньше всё перебивалось запахом тушеного мяса, которое готовил Шань. Сейчас… Сейчас они принесли с собой смрад пепелища, застоявшийся воды и одиночества. Последнего у Тяня хоть отбавляй. Последнее преследует Тяня с момента поисков Шаня. К последнему ему давно уже пора бы привыкнуть. Тянь опускается на колени и сам не понимает для чего конкретно. Просто силы закончились. Просто он сам сейчас полностью закончился, войдя в студию, поглощающую любые звуки улицы плотными стеклопакетами. Закончился под рваное болезненное дыхание Шаня, у ног которого он оказывается. Он дышит, как загнанный пёс, сбитый машиной — часто и прерывисто. Но он дышит — и это главное. Главное, что всё ещё может и что всё ещё рядом. Что не развалился ещё там, в переулке, где держал под ледяной проточной водой сломанные черные гвоздики, которые он от чего-то спас. Его голос, услышанный в такси — врезается в череп, царапает стенки нездоровым хрипом. Его голосом погребает заживо, потому что настолько чужим он не казался никогда. Отстраненным и безжизненным. Его голос никогда таким не был, в нём жизнь была тоннами, в нём ярость и иногда смешливые нотки, которые Шань скрывал за хмурой складкой у переносицы. В нем сейчас пустота, которую Тяню предстоит зачерпывать голыми руками, только бы достать её всю оттуда, вычистить и утрамбовать что-то большее, что-то лучшее, чего Шань достоин. Тонны заботы, тонны неконтролируемой нежности, тонны «ты мне нужен, блядь, Шань» — которые Тянь способен из себя выжать. Он опускает голову, пытаясь сдержать нервный смех, рвущийся наружу, бурлящий кипятком желчи в глотке. Закусывает губу и чувствует, как дёргает плечи. Тянется к забившимся в чужие кеды шнуркам, развязывает их, поднимая взгляд на Шаня. Натыкается на острую линию подбородка, на выступающий кадык, по которому неровной линией тянется краснота, обвивая шею, и понимает, что голос Шаня не скоро придет в порядок. Понимает, что это настоящее чудо, что он тут. И смеяться нервно больше не хочется. Хочется взвыть от отчаяния, которым наполняет каждую клетку тела. Каждую ноющую, взбесившуюся мышцу. Несколько лет назад Би зачем-то настоял, чтобы Тянь научился оказывать «первую» помощь. Просто припёрся домой, разложил перед Тянем медицинские инструменты, вытащил из ящика с фруктами банан и резанул по нему заточенным остроконечным ножом. Тянь до сих пор помнит, как тот смотрелся в его сильной руке. Как блики солнца падали на бритвенную кромку. Как на кистях напрягались жилы в момент, когда Би рассёк кожуру на пару сантиметров с профессиональной точностью, умудряясь не задеть сам банан. А потом он внимательно посмотрел на Тяня, прищурился своими потрясающе светлыми глазами, словно решал, точно ли оно ему надо. И показал как стоит зашивать, используя атравматическую медицинскую иглу странной серповидной формы. Набор таких как раз остался нетронутым с того времени. Би тогда сказал: хотел бы я, чтобы тебе не приходилось ими пользоваться, но знаешь… Всякое бывает, мелкий. Тянь только фыркнул на это и забыл. А сейчас что-то подсказывает — пригодится. Что-то тянет написать Би: ты был прав. И: научи меня ещё чему-нибудь. И: научи зашивать и те, которые внутри, а не снаружи. Которые болят сильнее и затягиваются дольше. Которые у того, в кого я всем сердцем. А ещё: его душили, Би. Его убивали. Что мне делать, Би? Тащи сюда всё, что у тебя есть, потому что внутренних рваных у него больше, чем внешних. И я не уверен, что с такими вообще можно выжить Грязные кеды валятся на серый коврик, а Тянь поднимается на ноги. Тянь сглатывает вязкую слюну, потому что дальше предстоит сдерживаться уже совсем по-другому. Дальше придётся Шаня раздеть. И что там у него под майкой — один дьявол знает. И даже для дьявола это уже слишком. Для Тяня тоже. Для Шаня… Шаню всё равно. Он пилит взглядом остекление, которое видно из коридора, и поднимает руки, когда Тянь цепляет низ футболки, оттягивая её вверх. Тянь вспоминает слишком поздно, останавливается, так и не доведя ткань до грудины, выдыхает шумно, концентрируясь на том, чтобы собственный голос звучал хоть сколько-нибудь ровно, да куда там: — Сейчас я тебя раздену, хорошо? Голос ломает. Голос охрипший, точно Тянь больше часа непрерывно орал, срывая связки. И — не то свет так падает, не то Шань действительно слегка щурится, обдумывает слова Тяня и спустя секунду самостоятельно стягивает футболку, кривясь от боли и сбрасывая ненужную тряпку на пол к кедам. Даже находясь в полуобморочном состоянии, судя по выступившей испарине на верхней губе и бледности кожи — Шань удивляет Тяня. Удивляет настолько, что сглотнуть приходится ещё раз, бестолково пытаясь сморгнуть мелькнувшую перед глазами белую футболку. Потому что Шань, блядь, не с себя её снял. С Тяня. Потому что Шань теперь не в пустоту смотрит, а в упор в глаза. И там теперь не только пустота. Там теперь зачем-то угольно-черный расширенный зрачок, подпирающий полыхающую рыжим радужку. Там теперь что-то похожее на вызов. На охренительно жгучее сумасшествие, сквозь пелену физической боли. На мгновенное помешательство, которым зачем-то накрыло Шаня на пороге студии. Пульс тут же начинает частить и биться в глотке. Тело наливается приятной тянущей тяжестью, которая плавно перетекает в низ живота — от одного лишь безумного взгляда одного безумного рыжего. От одного движения руки, которая тут же обдаёт холодом поджавшийся пресс. Тянь замирает. Тянь в откровенном ахуе с того, как у Шаня получается это прикосновение. Как то, что холодит кожу — может одновременно её ошпарить настоящим кипятком. Как холод пальцев может ощущаться откровенными ожогами, плавящими места прикосновений. И, блядский боже — ну не смотри ты так. Не смотри с этим отчаянным голодом, который игнорировать откровенно невозможно. Не смотри ты с таким ёбаным желанием. Прикрой глаза. Успокойся. Выдохни. Вдохни. Вернись. Тянь не понимает, кому конкретно эти мысли адресует — себе, Шаню, обоим. Потому что в его взгляде адские костры на выжженном пепелище. Потому что свет софитов тотально гаснет перед тем, что Тянь видит. Перед Шанем, который снова кривится, снова запрещает себе издавать звуки, закусывая губу, который снимает футболку уже с себя. Без помощи. Сам. Не прерывая зрительного контакта, который подталкивает Тяня к тому же безумию, что плещется адовым пеклом в Шане. Тяню хочется верить в то, что он ошибся. Ошибся с выводами, неправильно истолковал взгляд Шаня. Неверно понял его жалящее жаром прикосновение. Не уловил смысла тяжёлого молчания. Не врубается в суть действий Шаня, потому что это нахер на него едва ли похоже. В его стиле было бы хлестануть по руке, подцепившей край черной футболки и прошипеть сквозь зубы: отъебись, блядь. Блядь. Тянь бы и не подумал отъёбываться, а сейчас Тянь натурально глохнет от того, что Шаня несёт не туда. От того, что Шаня толкает на него уже не безвольным телом. От того, что Тянь успевает среагировать только на то, чтобы словить его, и впадает в ступор от чужих ледяных губ, накрывающих свои. От того, что собственное непослушное тело повинуется Шаню куда больше, чем себе, распахивая рот в угоду толкающемуся сквозь сомкнутые зубы языку. В голове пульсирует красным: это не Шань, не-Шань-не-Шань-не-Шань. Не в его стиле. Не с его характером. Не с его ненавистью к прикосновениям. И тут же затирается голодным рваным поцелуем, языком, достающим до собственного, оставляющего на корне соленый привкус крови. Чужой крови. Не Шаня крови. Тошнотворно кислой. Ледяные руки греются о каленное тело, врезаются пальцами в поясницу, жмут Тяня ближе, крепче, точно если Шань его сейчас отпустит — Тянь нахер свалит. У Тяня нет на это ни единого шанса, даже если за яростным поцелуем последует не менее яростный удар под дых. И то и другое в равной степени стирает голос разума, стирает грани треснувшей напополам реальности, где Шань весь в крови и ссадинах — набрасывается на Тяня. Набрасывается с лютым голодом, который пытается утолить, клацая зубами, захватывая в них нижнюю губу, прикусывая на грани настоящего срыва. Срыва в пропасть, где отсутствуют все известные законы физики, где чертовщина мешается с магией, где тупая ноющая боль от его острых зубов мешается с блядским удовольствием, стон которого рвется наружу хриплым выходом в губы Шаня. Который он ловит с убийственным восхищением, который он слизывает и снова сминает мышцы на спине с силой, до грозящихся проявиться немедленно синяков. Тянь не понимает, что за бесы вселились в Шаня. Тянь не понимает, какого хера он его не останавливает. Тянь не понимает почему так зверски хочется продолжить и попросить: ещё, сильнее, ну. Тянь кожей чувствует лютое напряжение под пальцами — стальные перекаты согревающихся мышц, электричество по телу Шаня, которое статикой пронзает собственное нутро. Которое неприрывным стуком зубов о зубы и кусачим блядски порочным поцелуем — вызывает осатанелую бурю внутри. Тянь не может вспомнить хотел ли он кого-то настолько сильно. Не может вспомнить почему сейчас отголосок разума требует остановиться. Почему на языке терпкая горечь крови. Почему Шань властно царапает кожу, вплетает пальцы в волосы на загривке, оттягивает их назад, вынуждая запрокинуть голову выше. Как они вообще тут оказались — ничего. Ноль. Абсолютная пустота и липкий клубок сладости внизу живота, где горит каждый сантиметр. Где требует немедленной разрядки налитый кровью член, упирающийся в плотную ткань форменных штанов. Тянь не понимает почему от этого долгого, ошеломительно-разъярённого поцелуя веет вовсе не страстью. От него несёт звериным отчаянием и оглушающим одиночеством. От него несёт не: я хочу тебя. Я хочу быть в тебе. А: я хочу к тебе. Укрой меня в себе. Большая разница, верно? На самом деле неебически огромная. Хотеть можно чего угодно, получить это и забыть. Хотеть к кому-то — основательно другой посыл. Куда более теплый и искренний, чем просто механические толчки в чужое тело. Тянь знает о чём говорит. Тянь тысячи раз испытывал «я хочу тебя» и лишь раз, ёбаный раз длиною во всё знакомство с Рыжим — «я хочу к тебе. Просто к тебе». Тянь зашивался одиночеством в толпе, пока не встретил рыжий ураган, не поддающийся никакой из известных научным умам шкалам. Пока не почувовал, что между теми понятиями разница настолько разительна, что сравнивать их — бесполезная трата времени и сил. Пока не понял, что просто хотеть Рыжего недостаточно. Просто видеть его — это уже блядский подарок сраной судьбы. Просто проводить с ним время интереснее, чем заливаться алкоголем и теряться в чужих потных, стонущих под Тянем телах, которые были безлики. Которые встречали утро на парковке, с сигаретой в руках и надеждой в глазах: ты же мне перезвонишь? Нет. Нет, блядь, нет. Потому что за одну ночь наигрался. Потому что — н е и н т е р е с н о. Потому что за несколько часов пересытился, и теперь от одного только вида растрёпанных коротких волос — натурально тошнит. Нет, приятель, Тянь не перезвонит. Тянь даже контакт не сохранит и не запомнит имя. Тянь вышвырнет бычок сигареты в мусорку, вышвырнет тебя из головы и будет дальше хотеть к тому единственному, который не хочет к Тяню. Жизнь дерьмо, прими это. Люди, такие как Тянь — тоже дерьмо, лучше не водись с ними. Научись видеть мотивы поступков и не ведись больше на красивую внешность с гнильцой внутри. Шань не вёлся. Шань отталкивал. Шань щетинился от одного только небрежного взгляда, от одного только неосторожного или даже от тщательно подобранного, обдуманного слова. Шань сейчас открыто вынуждает притереться к нему всем телом, показать что за ад творится там, внизу. Что он делает с Тянем такими необдуманными поступками, как внезапные кусачие поцелуи, которые последние мозги из башки бесполезным месиво выбивают. Выбивают из лёгких паскудный скулёж стоном, когда Шань повторяет движение Тяня, когда проходится каменным стояком по собственному. Когда вылизывает подбородок, спускаясь к шее. И что-то внутри с треском разлетается. Что-то в клочья разрывает сердце, которое беспокойно хуярит о рёбра, которое ноет пронизывающей, которое подсказывает, что Тянь что-то делает не так. Действительно — не так. Не тут. На кровати лучше будет. На кровати новые мягкие простыни. На кровати бликующий сквозь остекление во всю стену город. На кровати разложить его и вытрахать так, как себе представлял, подминая под собой тех, кого хотел телом. Представляя перед закрытыми веками того, к кому просто хотел. Зверски хотел, до распирающего диафрагму невыносимого безумия — хотел. Просто дотронуться, как бы случайно. Просто коснуться виском ёжика колких рыжих волос. Просто хотел услышать голос и увидеть сочный румянец на щеках, украшенных веснушками. Раньше Тянь думал, что веснушки это херня. Сейчас — они вызывают приступы нежности новыми коричневыми пятнышками на пергаментной коже, когда Тянь находит только появившиеся поцелуи солнечных лучей. Тянь зверски завидует солнцу — ему позволено целовать Шаня и оставлять на нём свои следы. Свои солнечные метки. Сейчас ничего не удерживает Тяня от того, чтобы тоже оставить парочку. Вот тут, на надплечье, куда он впивается, подхватывая Шаня под бедра, вынуждая его обхватить ногами собственный торс. И здесь, у ключицы под рваный вдох, которым Шань захлёбывается. А ещё тут, на шее, у самого кадыка, обводя его языком. И — что-то не так. Что-то тут, блядь, не так. Под языком вместе с колючими мурашками — кисло. Под языком, на взбесившихся рецепторах, привкус металла и гари. Под языком что-то, от чего Шань шипит, дёргается, снова хватая за волосы. Не даёт опомниться, не даёт взглянуть ему в лицо въёбанным взглядом, не даёт сделать и вдоха, как тут же тянется за поцелуем. За прежним кусачим и осточертело злым. За голодным на все бесконечности, разливающиеся по телу острой нуждой. Тянь упускает момент, когда валится на кровать вместе с Шанем. На него. Упускает момент, когда Шань лихорадочно шарит руками по телу, вынуждает приподняться и дёргает на себя ремень. Когда не произнося ни звука — расстёгивает пуговицу и ширинку, не отпуская, целуя жадно и жарко. Слишком жадно. Слишком много внутренней боли в этом поцелуе. Слишком много отчаяния. Слишком много неправильного. Неверного. Не того, чего Шаню нужно. И до Тяня наконец доходит. До Тяня наконец прорывается оглушительный голос разума. Таня прошибает холодным потом от почти совершенной ошибки. Ошибки, которая могла стоить ему потери Шаня. Которая могла разрушить то нестабильное, что у него с Шанем было. То, что Тянь выискивал месяцами, находя трещины в глухой обороне Шаня, в тех бетонных стенах, что тот строил, обороняясь от всего мира. От Тяня в частности. Тянь с трудом находил, с трудом проникал в них, встречая всё новые и новые стены. Впереди ещё не одна такая и он мог всё это только что проебать. Если уже не проебал. Если уже не разрушил. Тянь понимает значение поцелуя. Тянь вспоминает, почему на языке разливается кровь. Тянь нависает над распалённым Шанем, застывая. Заглядывает ему в глаза. В пьяные на неебическое количество литров виски. Во въёбанные зверским возбуждением. В пронизанные болью. В пронизанные желанием. Но не тем. Шань его не просто хочет. Шань хочет к нему. Шань хочет согреться. И теперь Тянь это отчётливо видит. И теперь Тянь осознаёт насколько близок был к обрыву, куда потащил бы за собой и нихера не соображающего Шаня, спутавшего ложное «я хочу тебя» с искренним «я хочу к тебе». Потерявшегося в себе, в той пустоте, которая его поглотила и нашедшего выход в поцелуе, которым он вынуждал себя вернуться. Которым набивал себя под завязку требуя тепла. Не секса. Тепла. Кого-то рядом. Кого-то близкого. Кого-то, кто даст то остро-необходимое ощущение защиты. Кого-то, кто расшибётся о скалы возбуждения и не заметит в порыве накопленных за месяцы чувств, что в порывистых действиях, несвойственных для Рыжего — кроется совсем другой подтекст. Тянь уже давно научился читать Шаня. Тянь уже давно научился распознавать интонации его голоса, его хмурых взглядов, его молчания. Тянь уже давно научился читать его между строк, выбирая для себя только то важное, что Шань, по неумению, передавал через беззлобное: иди ты на хуй. То тепло с которым он это произносил. Та нежность, которую он дарил ноющим рёбрам через лёгкие тычки локтем. Те восхитительно-странные секунды, когда Шань позволял Тяню прильнуть виском к его голове и посидеть так немного. Те смешливые взгляды, которые Тянь с восторгом ловил на себе, в моменты, когда он нёс несусветную пошлятину или чушь. Это всё — сейчас прицельно бьёт разрывным в сердце. Это всё сейчас трамбуется в пухнущую, гудящую от возбуждения голову простым и понятным: Шань на самом деле не прилагал усилия к тому, чтобы Тяня отталкивать. Шань на самом деле прилагал усилия, чтобы этого с Тянем не делать. Шань на самом деле не умеет словами. Шань показывает свою привязанность действиями. Поэтому молчал и сейчас. Поэтому и накинулся с поцелуем. Поэтому и просил им, зная, что когда-нибудь до Тяня дойдет: ты просто согрей меня. Я замёрз. Я чуть не умер. Мне нужно твое тепло. Я рад, что ты оказался рядом. Просто рядом, не смотря на то, что я ёбнул тебя сегодня, сорвался на тебе и не один раз. Сейчас ведь тоже сорвался. Сейчас ведь тоже по-злому, кусаче, с яростью. Я не умею по-другому. Ты научи, как будет время. А сейчас… Сейчас просто согрей. Тянь смотрит в его глаза с пронизывающей нежностью, от которой физически больно дышать. Тянь задыхается благодарностью, мелькнувшей в янтаре. Тянь сметает руку с простыни, мажет костяшками пальцев по ранам на лице мягко, еле касаясь, стараясь не причинить ещё больше боли. Тянь убивается тем, что Шань позволяет ему это делать уже вполне осознанно, а не в порыве накатившей боли, которую он скрывал за поцелуем. Тянь валится рядом с ним на кровать, притягивает Шаня к себе, с восторгом замечая, что Шань и сам к нему жмётся. Вдыхает запах гари, охвативший влажные волосы и укладывает его голову себе на грудь. Туда, где удары через раз — громкие и выламывающие рёбра. Туда, где о Шане только и бьётся. Чтобы услышал. Чтобы понял. Чтобы пришёл немного в себя, потому что — это не то, что ему сейчас нужно. Это не то, чего Шань хочет на самом деле. Будь Тянь чуть помладше, будь Тянь не таким проницательным придурком, будь Тянь чуть меньше в него влюблён — он бы купился. Но Тянь видит до чего Шань сейчас тянется. Тянь знает чего ему действительно хочется. Согреться. Просто согреться. Просто почувствовать себя нужным. Он нужен. Он даже не представляет насколько нужен Тяню. Он пока этого не понимает. Но Тянь покажет. Поступками, такими, как этот. Унимая проклятую дрожь возбуждения и блядской похоти. Унимая ненужные мысли о том, какой он сейчас горячий и узкий. Унимая того ублюдка внутри, который всё ещё надеется на секс. И Тянь просто его согревает. Не так, как хочется — с жарким дыханием в рыжий загривок, с засосами по всему телу и стонами, что отражаются от высоких стен. А так, как будет лучше для Шаня — бережными объятиями и кончиками пальцев на его обнаженной спине, мягкими прикосновениями и тихим шёпотом: — Засыпай. Со мной ты в безопасности. Я тебя согрею.