Ты моя (бес)конечная

Чэн выходит из студии Тяня, ведёт носом, втягивая ночные запахи, среди которых затесался лёгкий аромат вымокшего бетонного крошева, принесённый ветром из соседней строящейся высотки и гиацинтами, которые Чэн замечает на подоконнике первого этажа с распахнутыми окнами. Он подходит к машине, склоняется слегка, укладывая руку на крышу, говорит: — Можешь ехать. Я пройдусь. Гу Хай только плечами пожимает — ему же меньше работы. Желает удачно добраться, поворачивает ключ зажигания и выезжает с парковки, шелестя шинами об асфальт. Прохладный ветер пробирается под заправленную рубашку, обласкивает кожу лёгкими мурашками, а Чэн с тоской думает, что не часто ему удаётся насладиться минутой спокойствия. С тоской думает о том, что упустил момент, когда Тянь настолько повзрослел, что из кожи вон лезет не из-за себя, а из-за кого-то. С тоской думает, что если бы не Рыжий изувеченный пацан — у самого Чэна не было бы предлога оставить его в городе. А оставить хотелось. Оставить нужно было, потому что отец подавляет всё, до чего у него руки доходят. Чэна в своё время подавлял и тот не выдержал. Теперь пытается подавить Тяня. Но тут уже преграда посерьёзнее — Чэн с нарощенным годами хитиновым панцирем, в котором отросшие шипы и иглы пропитанные ядом. Тут действовать приходится через Чэна, который смягчает удары и не даёт прикоснуться к пацану. Чэн привык, Чэн потерпит. Чэн ради Тяня на что угодно способен пойти. Даже против отца и развалившейся нахер семьи, после кончины матери. Семья у него поредела резко, семьёй Чэн называет Би и Тяня. Он сплёвывает вязкую горечь, оседающую на языке, морщится неприятным мыслям, скидывая маску безразличия. Идёт зачем-то не в сторону дома, а в противоположную. В приятную полутьму, охватившую парк, в мягкий свет редких фонарей и к запаху преющей осенней листвы под ногами. Вдыхает полной грудью ошеломительный аромат сырой коры, на которой ещё с лета застыла смола, а сейчас разносится на мили запахом спокойствия. Тут как в другом мире — глухо, только далеко совсем доносится гудок машины, съедаемый раскидистой листвой. А ещё, что самое приятное — безлюдно. Вообще ни души. Идеальное по сути место для того, чтобы пройтись неспешно, выкурить пару сигарет, подумать немного. Немного побыть собой. Тем старым собой, которому не приходилось защищать Тяня от отца, а иногда и от самого себя. И — с выводами Чэн, кажется, поторопился. Потому что замечает пацана сидящего к нему спиной. На выступе неработающего фонтана с застоявшейся водой. Чуть сгорбленная спина, непонятно-светлые волосы и кровь. Много крови. Струится медленно мелкими каплями по шее, точно ему глотку перегрызть пытались. Он возраста Тяня, не меньше, затягивается медленно ополовиненной сигаретой, подняв голову к небу, смахивает безразлично кровь с шеи, стряхивая капли с руки, марая ими асфальт и на боль совсем внимания не обращает, точно не чувствует её вовсе. Чэн сбавляет шаг, наблюдает издали, засунув руки в карманы и идти старается почему-то бесшумно. Оно у Чэна хорошо получается, с профессиональной точностью — издержки работы. Чёрт его знает зачем останавливается в паре метров от фонтана, склоняет голову на бок и просто смотрит. Хер знает зачем. Возможно, от того, что сам когда-то вот так же сидел на окраине города, после передряги со шпаной, курил много и зализывать раны, радуясь тому, что блистер закинутого внутрь обезболивающего подействовал. Рёбра тогда болели пиздец. Тогда всё болело, даже корни волос, за которые один из тех придурков уцепился, в надежде опрокинуть Чэна. Ничерта из этого не вышло, конечно, а Чэн остался на ногах. — Так и будешь на меня пялиться? — насмешливый голос вырывает из мыслей. Голос чистый, с лёгкой хрипотцой. Пацан поворачивается, рассекая тьму желтющими глазами, которые создают странную нереальную иллюзию того, что они изнутри светятся. Точно радужку щедро посыпали люминофором, не жалея и долго заставляли этого вот смотреть на солнечный свет. Он улыбается. Странно так, беззаботно, словно и не знает, что у него рана. Чэн делает пару шагов вперёд, вытягивает руку из кармана лениво, глядит на время — совсем уже не детское. Совсем неподходящее для того, чтобы в одиночку в парке сидеть. — Откуда кровь? Спрашивает и понимает, что от его глаз оторваться не может. Пугающе-красивые. Хитрые, с прищуром. Пацан напоминает не то бенгальскую лисицу, не то змеёныша — движения плавные до одури. Он сидит, опираясь о руку, заведённую за спину, запрокидывает голову к небу снова, высматривая там что-то, марает бурой рукав футболки. Переводит взгляд на Чэна, которым глушит слегка. Которым перекрывает немного. Непонятно почему дыхание спирает, тяжёлым его делает. Щурится сильнее и тянет гласные в словах, как нараспев: — Так много вопросов и так мало ответов. — улыбается, ловит с шеи капельку алой, растирает её между пальцами, ловит вторую и пристально смотря в глаза — слизывает ту с подушечки большого. Чэн думает: пиздец. Думает: да он псих. Думает: псих с неебически длинным языком. И в прямом и в переносном смысле. Прям как у змеи. Ну, той, которая высечена на дорогущей зажигалке, за которую Чэн нахуя-то выложил целое состояние. Потому что красивая. Потому что отблески ловит в свете фонарного столба серебристой сталью, такие же, какие и у пацана в обесцвеченных волосах теряются. Приглядывается — а корни-то у него не темные. Да и брови вроде. Чудеса какие-то, блядь. Пойди разыщи кого с таким же цветом — заебёшься. — Да ладно тебе, я не кусаюсь. — пацан улыбается слащаво, шлёпает рукой около себя, приглашая присесть рядом, а Чэн удивляется, как от этой сладкой улыбки у него ещё челюсть не сводит. Как он вообще в таком-то состоянии улыбаться может. Оказывается — может и ещё как. И улыбаться, и вынудить Чэна усесться на пыльный выступ, хотя честно говоря — делать он этого не собирался. Костюм потом придется в химчистку сдавать, вся задница в белой пыли измажется. Но это от чего-то не останавливает. На это Чэн от чего-то забивает. На это основательно похуй, потому что не верится, что пацан не кусается. Такому палец в рот не клади — руку нахуй вырвет, оно сразу видно. И сразу интересно, потому что обычно, встречаясь с Чэном взглядом — всякие сопляки тут же глаза прячут пугливо или смущённо. Тут же ёжатся, как от холода и отшатываются. А этот… Этот сидит себе спокойно, разглядывает без тени смущения. Ведёт взглядом по телу, скрытому рубашкой, по рукам с закатанными рукавами и не пугается, и не отшатываются. Придвигается чуть ближе нужного и в нос тут же ударяет странный запах кострища. — А я вот — да. — Чэн демонстративно обнажает ровный ряд зубов. Не то натянутая улыбка, не то больше оскал получается. Напугать его охота, поразвлечься. Напугать, чтобы не шлялся ночью по тёмным паркам весь в кровище. Тот зубы взглядом крошит, смотрит так, что хочется за шею его перехватить и отвернуть — непривычно, бляха. Только вот — за шею нельзя, у него там рана, мало ли, зараза какая попадёт. И за голову тоже нельзя, волосы у него серебром в пальцах распадутся. Чэну к нему вообще прикасаться не нужно. Мальчишка фыркает, сдерживая смех, вытягивается, выпрямляя спину, произносит весело: — Тем лучше. Люблю кусачих, видишь? — откидывает голову на бок, чтобы разглядеть в свете фонарей можно было открытую шею. — Глянь, там, кажется, отпечатки зубов остались. Ага, точно. Зубы. Не собачьи. Ровный человеческий прикус, глубокие впадины от острых клыков, стянутая кровью смуглая кожа. Нежная наверняка — на шее по-другому и не бывает. И взгляд к ней липнет паскудно, не опускает, не сходит с места укуса. Ещё бы немного левее и могли бы задеть артерию, которая удары отбивает слегка сбитым пульсом. Заставляет залипнуть ещё больше, считая: раз, два, три… У мальчишки выражение лица странное. Задумчиво-яростное, если такое вообще возможно. И ярость эту очень легко спутать со страстью, с которой он про рану свою рассказывает. Показывает. Ледяная такая ярость, точно человека, который ему эту херню составил — он не то любит со страшной силой, не то люто ненавидит. А может и всё сразу. А может — Чэну просто кажется и пора бы уже перестать пожирать его взглядом. Чэн отворачивается, касается рукой прохладного камня, на котором сидит, чувствует под пальцами мелкую насыпь песка, говорит отстранённо: — Ага, шрам останется, если не пойдёшь к врачу. Пацан смеётся тихо совсем, точно Чэн тут шутки шутит. А ему, между прочим — не до шуток. От севшего смеха почему-то мурашками предплечья пробирает и это нахер не смешно. Опасно это. Это с Чэном не впервые и когда такое было в последний раз — пришлось набивать себя элитным алкоголем под завязку, чтобы нахер всю эту дурь из башки вытрясти. Чтобы нахер и думать не смел в кого-то влюбиться. В кого-то красивого до безумия и тоже светловолосого. В кого-то, кто чувства не примет, как бы там Чэн не изворачивался и какую бы хуйню не вытворял. Тогда тоже мурашками тащило. В принципе от него тащило люто. Иногда — тащит до сих пор. Иногда — Чэну срывает последние едва закрученные болты с мясом и приходится брать пару дней выходных на то, чтобы пар выпустить. Иногда — в последнее время случается всё чаще, а случайные связи начинают заёбывать тем, что случайными парни быть не хотят, настойчиво спрашивают будет ли продолжение. Им Чэн нравится, а ему от себя противно нахер. От того, что контролировать себя невозможно и ответить им положительно — тоже. Нечего им с ним связываться — больше потеряют, чем получат. Хороший трах взамен на истерзанную психику — такое себе предложение. Откровенно хуёвое. Чэн сметает с предплечий мурашки, растирает их слегка влажными ладонями до красноты, почти царапает, под низкий голос: — И шрамы я тоже люблю. У тебя есть? — пацан убирает челку со лба. Она перепачкана слегка. На самых кончиках кровь забилась въедливой краской. Чэн прикидывает в голове сколько у него самого этих шрамов, к которым этот так неровно дышит. И дышать ровно не получается уже у самого — у Чэна их много. У Чэна их не сосчитать по пальцам одной руки. Быть может и двух. Змеёныш придёт в восторг, стоит ему только их увидеть. Наверняка ведь не сдержится, наверняка ведь потрогать захочет, наверняка ведь… Стоп. Тише. Тише, блядь. Не так быстро. Не с этим, окей? Он едва ли старше Тяня. Ведёт себя, как ребенок, ей-богу — заглядывает в глаза доверчиво и ответа ждёт, затаив дыхание. Куда тебя несёт-то? Куда — становится понятно через секунду, когда пацан, задумавшись, губу закусывает, а блик от фонаря отсвечивает золотом на круглой серьге под ней. Пирсинг. Круто, чё. Чэну нравится, блядь. Чэн любитель таких побрякушек на чужих телах. Чэн прикрывает глаза, отрицательно качая головой, отзывается негромко: — Полно. — Драки? — ядовито-жёлтые глаза нездоровый блеск ловят. Там в них ёбаное восхищение граничащее с манией. Там в них тонуть только, примагниченным взглядом, который отвести сил никаких нет. Там в них чёрти что творится — они натурально гипнотизируют. Вынуждают тихо подыхать от восторга — красиво, блядь. Всё тут красиво: и парк этот пустой, где ни души, и шелест иссушенных листьев, и глаза его, сука, красивые. Луну затмевают, превращая жёлтый диск в несуразное блеклое пятно на небе. Не налюбоваться нахуй. Теперь его не просто развернуть хочется. А развернуть и вытрахать. Вот так же просто, как тех, кто под руку попадается в момент сдвига по фазе, когда под Чэном захлёбываются стонами-просьбами, когда требуют ещё, когда жарко до невозможности, когда галстук слетает в шеи и оказывается грубой повязкой на чужих запястьях, чтобы не царапали так сильно. Только, позвонить ему после этого тоже хочется. Уже. А ещё не было ничего. И не будет — останавливает себя Чэн. Он ещё совсем зелёный, нихуя не понимающий, красивый блядски. Он с Чэном едва знаком и не желает пугаться. Он, по ходу — основательно слетевший с катушек и заражает этим безумием окружающих. Чэна заражает на такое же ёбаное безумие. Приятное до одури, от которого глаза закатить хочется в удовольствии. Странное до внутренней паники — такое с Чэном лишь единожды было. Такое бесследно едва ли пройдёт. Такое даже когда видишь впервые — хочешь зверски. Чэн тянет воздух носом, в надежде успокоиться, выдыхает устало: — Угу, можно и так сказать. — добавляет зачем-то честное. — Перестрелки. — Покажешь? — пацан совсем забывшись, цепляется за руку, тянет на себя предплечье, пытаясь найти там следы от старых затянувшихся ран. Чэн пытается не наебнуться от того, как прикосновением его колотить натурально начинает. Почти коротит на секунду, за которую всё тело пронзает разрядом тока, а перед глазами всё гаснет. Всё, кроме заинтересованных жёлтых глаз. В темноте они что-ли светятся у него? Блядская аномалия. Ещё и разговаривающая. Боли не чувствует, когда по шее кровища, руку не отпускает, вцепился крепко тонкими пальцами, вертит её, подставляя под свет — ищет. Чэну приходится искать в себе остатки самообладания. Не здесь же его брать, ей-богу. Вообще его брать не надо. Не надо, а хочется так, что челюсть поплотнее сжать приходится, задерживая дыхание. Терпеть, блядь. И валить куда подальше из этого парка, тоже аномального, как из другой реальности — где член встаёт на малолетку всего в крови. До чего докатился, а. Даже Би пальцем у виска покрутил бы. Чэн выравнивает дыхание, вырывает руку из чужих ладоней, хмурится, смотрит на него серьёзно. Всерьёз задумывается над тем, чтобы ему эти шрамы всё-таки показать. Выругивает себя, отвечает коротко и ясно не то самому себе, не то этой аномалии: — Нет. Аномалия лыбится. Сладко так. Растягивает губы, оголяет белоснежные зубы — острые. Под языком такие приятнее всего ощущаются. Раниться о такие приятнее всего. Снова слова растягивает, искушая намеренно — Чэн уверен: — А я тебе свои. Приподнимает брови вопросительно, мол: ну, что? А Чэн чё? Ничё, блядь. Чэн хоть сейчас — вставай да показывай. А заодно разденься. Полностью. Чэн улыбку едва сдерживает, фыркает огрубевшим голосом: — Наверняка у тебя их больше нет. Издевательски получается. Подстегнуть его получается, потому что в глазах тут же азарт, какого даже у заядлого игромана не увидеть. Потому что в глазах ясным пламенем гореть начинает. Он голову на бок склоняет, придвигается чуть ближе, задевая плечо своим. А Чэну отшатнуться охота, шипя: не надо блядь, так. Близко, говорю тебе, не надо. Тут какая-то неведомая ебанина в парке происходит. Чуешь? Воздух накалился. Ты подыши им попробуй — не выйдет нихуя. Тут аномальная зона с аномальными мальчишками вроде тебя. И аномальная реакция у Чэна. Аномальное небо с бледной луной и горящие глаза напротив, пропитанные люминофором. Опасно тут, бляха. Вали, пока не поздно. Вали и не оборачивайся, я уж сам как-нибудь себя задержу. Мальчишка не валит. Мальчишка закатывает глаза и слегка оттягивает ворот футболки вниз, до острых ключиц. Мальчишка совсем на головушку ёбнутый: — Есть. Под одеждой. — Собрался раздеваться при незнакомом мужике? — Чэн быстрым движением сметает его руку с футболки, ткань которой тут же ползёт вверх, закрывая смуглую кожу. И рука эта тут же протянутой оказывается, ладонью вверх, пацан ею тычет в Чэна, представляясь: — Я — Шэ Ли. А Чэн зачем-то отвечает, коротко пожимая руку, быстро и стараясь не жать ту слишком сильно: — Чэн. А у этого — хватка что надо. Он-то сильно жмёт. Сжимает до хруста в пальцах и отпускает плавно, точно не пытался только что конечность с корнем выдрать. — Теперь, при знакомом мужике. — вещает радостно и опять к вороту тянется, намереваясь всё же Чэну эти драные шрамы показать. А ему и не надо — насмотрелся уже. Теперь хочется потрогать. Видеть это одно, а вот под пальцами чувствовать — совсем другое. Мягкие, чуть вздутые, с нежнейшим слоем светло розовой кожи, на которой не растут волоски, зарубцевавшиеся продольными полосами — красота-а-а. Чэну на свои тоже смотреть нравится, когда после душа выходит в просторную комнату, где сквозняки гуляют, вызывая на невытертой коже с застывшими на ней капельками — мурашки. Вот такие же, как от этого пацана. Зона же, ебать, аномальная. И мурашки тут аномальные — не проходят, колятся, вынуждают бесцветные волоски на предплечьях дыбом подниматься. И теперь Чэн понимает что такое — чувствовать кожей: вот же оно, блядь. Всё нахер чувствует и даже больше. А ведь не просил. А ведь домой пойти хотел. А ведь останавливаться у фонтана не планировал. А теперь не может не думать о том, где на его теле шрамы. От чего они. И как они под пальцами ощущаются острым удовольствием. Глядит на луну потухшую, неполную, назревающую. Отвечает вкрадчиво, с лёгкой угрозой, которую выпускает лишь в особых случаях. Тут — случай особый. Тут — случай на миллион. Тут — Чэн теперь больше себя психом считает, чем его: — Я всё ещё могу оказаться для тебя опасным. И Шэ Ли подтверждает — да, мужик, случай особый. Ухмыляется, облизывая губы, смотрит упрямо в глаза. А Чэн медленно съезжает с катушек. Чэн медленно сатанеет от этого простого вроде бы действия. Язык-то у него длинный. Язык подвижный и розовый, без белого налета. Язык бы этот, как и шрамы — попробовать. И да — Чэн для него представляет уже реальную, а не мнимую опасность. Чэн и сам от себя не ожидал. Чего ожидает Шэ Ли — непонятно. Болтает себе с ним, как со старым знакомым, жмётся к плечу, точно замёрз и отогреться решил, в глаза заглядывает без даже малого оттенка страха. Хотя бы опаски — нет там нихуя. Только отравляющая ядовитая желтизна и люминофор яркий. А ещё, зачем-то лёгкая печаль, которую он скрыть за улыбками пытается. Получилось бы, не будь Чэн собой. Ему по работе положено замечать всё и везде. Ему на работе положено быть в восемь утра, а он сидит на сраном выступе у фонтана в два с лихуем ночи и любуется чужими глазами — ну пиздец же, господи. — А я всё ещё не видел входных пулевых. Пули вынули? — Шэ Ли тычет указательным в правое плечо настойчиво и даже не понимает, что в самую точку попал. Зато понимает Чэн. Там, где через рубашку тепло от его руки под кожу проникает — пуля по касательной прошла. Пустяковая рана, ей-богу, всего-то вскрытая горячим свинцом, Би её залатал быстро, прямо на месте, поливая водкой, которую Чэн из рук его выхватил и присосался к бутылке так, что башка от первых же глотков закружилась. Сейчас выпить тоже хочется. Очень. И этого вот хочется. Тоже очень. Аномалия же, хули. Экзотика. Чэн отвечает, уклоняясь от его пальцев: — Да. — И где они? — интереса в его глазах ещё больше становится. Ещё сильнее в них затягивает и валить нужно срочно, иначе развернуть-и-выебать не только в голове уже будет. Чэн встаёт, отряхиваясь, разминает ноги и смотреть наго сверху вниз оказывается ещё хуже. Хуже, потому что пацан быстрым движением языка губы облизывает, оставляя на нижней влагу в ожидании ответа. Чэн отворачивается, щурится бьющему в глаза фонарю, заканчивая разговор, собираясь уходить: — В моем кабинете, пылятся в ящике, как трофеи. И слышит в спину слегка разочарованное: — Ты не кажешься мне опасным. Я хорошо разбираюсь в людях. — Плохо. Плохо ты разбираешься. Чэн уверен, конкретно для этого пацана — он реально опасен. Конкретно этот пацан вызывает опасные мысли: развернуть-выебать и похуй, что в парке. Конкретно этому пацану от него подальше держаться нужно, для его же блага. Плохо. Плохо, Шэ Ли в людях разбирается. А ещё плохо вот так уходить, даже не спросив у него номер телефона.