Ты моя (бес)конечная

У него ресницы слегка подрагивают. Светлые такие, тоже рыжие, нереальные, точно кто-то с цветами напутал и привычно-черный разбавил золотом, вплетающимся в белесую паутину. Тянь еде удерживается, чтобы не протянуть руку, не дотронуться, не почувствовать их на кончиках пальцев. Закусывает губу, пытаясь спрятать больную улыбку, которая зачем-то просится наружу, которая зачем-то появляется при внимательном взгляде на уснувшего Шаня. У него лицо залито свернувшейся кровью, но даже через неё Тянь безошибочно определяет веснушки и может назвать расположение каждой. Может с закрытыми глазами назвать их количество и перерисовать их на бумаге, соединяя в созвездия. Вообще-то у Тяня не настолько хорошая память, но когда дело касается Шаня, любого его действия или слова — Тянь помнит всё. Тянь запоминает, выбивает у себя на подкорке, воспроизводит снова и снова, не давая ложным воспоминаниям затереть настоящие. Тянь безумен в своей привязанности к Рыжему. Или просто безумен, потому что узнай кто о его избирательной памяти — покрутили бы пальцем у виска и обозвали больным. Тянь даже спорить не станет — он болен. Ну что поделать с этими вирусными, которые передаются воздушно-капельным. Которыми заражаешься и не чувствуешь их, пока не пройдет инкубационный период. А потом, как правило — вирусы ебашат наповал. Ррраз — и однажды утром Тянь обнаруживает себя пристально смотрящим в остекление, где город только просыпается, где ещё холодные лучи крадутся по паркету к босым ногам, где он сам задумывается о глазах того рыжего беса, который проломил Чжэнси бошку. Зрелищно было — нихуя против не скажешь. Зрелищно, быстро и трагично для Цзяня — он это надолго запомнил. Тянь зачем-то тоже. А на следующий день во время неспешной прогулки по супермаркету в поисках готовой еды, Тянь замечает стенд с дурацкими пластмассовыми игрушками, где затесался брелок без бирки. Толстая морда нахмуренного рыжего кота. Ничего вроде бы интересного, Тянь поначалу даже не обратил внимания, прошел мимо, а через секунд тридцать, когда уже был у отдела с выпечкой — резко развернулся и покатил тележку обратно. Зачем-то взял брелок, а идя с пакетами к дому — нацепил его на связку ключей. Тянь ещё не знал, что болен. Симптомы проявлялись незнакомой реакцией на проходящего мимо Шаня — сначала просто хотелось его побесить. Потому что он оказался чертовски похож на кота со связки. Потом, как-то незаметно, захотелось его касаться. И — оно как-то само получилось: жаркий день и пот облепивший лоб от того, что Тянь гонял мяч на площадке, чувствуя на себе испытующий тяжёлый взгляд. Ко взглядам он привык, только вот совсем к другим — к влюблённым и восхищённым, а не к тем, которые крошат кости. Этот не сразу получилось отследить — Тянь то и дело поворачивался, осматривался, даже пропустил пару пассов. Пропустил мимо ушей восторженные возгласы девчонок, окруживших его плотной стайкой с просьбой научить их бросать мяч в корзину так же. Пропустил, потому что уловил тот самый тяжёлый от Рыжего, сидящего на скамье. Как всегда нахмуренный, с ополовиненной бутылкой воды в руках, где собрался конденсат каплями, стекающими вниз. Тянь мог бы забить, мог бы продолжить игру, мог бы обратить внимание на девчонок, как делал это всегда. Мог бы, но что-то дёрнуло в сторону скамьи. Что-то волоком потащило, цепляя ошейник на глотку. Что-то заставило выхватить бутылку из длинных бледных пальцев, хотя Тянь не испытывал жажды. Мог бы купить новую, но в мозгу как-то сразу отпечатался момент, когда Рыжий прислонил горлышко к губам, отпивая. В мозгу вспыхнуло странное желание попробовать. Не то воду. Не то самого Рыжего. Остановился Тянь на первом, а стоило только Шаню вызвериться и отобрать бутылку обратно — внутри что-то щёлкнуло. Вспыхнуло. Взорвалось смешливым предположением о непрямом поцелуе, на которое Шань дал ошеломительно-яростную реакцию. Восхитительно смущённую. И всё это вместе. И всё это разом. И всё это так искренне, что за рёбарами заискрило коротким замыканием. Замыканием замыленного туннельного взгляда на его слегка влажных от воды губах. Замыканием сознания, потому что весь мир притих на долгие секунды — ни биения мяча об асфальт, ни криков, ни смеха — только подозрительно частый пульс в висках. Только подозрительно яркое желание обхватить ладонью чужой острый подбородок, подлетевшего на ноги Шаня. Только пульсирующая мысль, одна единственная, оглушительно громкая: непрямой поцелуй это так скучно. Скучно ведь, да? Гораздо веселее будет… И время остановилось. Сердце зачем-то тоже со сбитого удара через три затихло насовсем. Кислород выжгло горячим дыханием на руке, а кожа у Рыжего, казалось, пускает ток по собственным венам. Оно само как-то получилось. Приблизиться к нему быстро. Надавить на щеки пальцами посильнее. Словить языком прохладный ветер, а следом его затихающие у собственных губ слова: не беси меня. Не бесить? А что же с тобой тогда делать, Рыжий? Как же тебя не бесить, когда у тебя такие эмоции яркие, такие яростные, обжигающие. Вкусные такие эмоции. Как же тебя не бесить, если ты такую восхитительную реакцию даёшь — взрывную? Я немного. Совсем чуть-чуть. Языком по раскрытым в удивлении губам и внутрь. В опаляющий дыханием рот, поглубже. Чтобы попробовать. Чтобы вывести из себя. Чтобы ты тоже когда-нибудь моим именем задыхался. Но почему-то задыхался там один лишь Тянь. Задыхался тем, каким Рыжий оказался вкусным. Тем, как холодил его язык после выпитой ледяной воды. Тем, как Шань перестал дёргаться, а потом хлопок сиганувшей вниз бутылки об асфальт, брызги на обуви и занесённый для удара кулак. Потом Тянь увидел: Рыжий не бесится, Рыжий плачет. Рыжему хорошо не было. Рыжему было пиздец, как плохо. Рыжему Тянь противен. А у Тяня в тот самый момент и случилось это: не я хочу тебя, а я хочу к тебе. Сразу не понял. Сразу не распознал. Сразу показалось, что сделает так ещё раз обязательно, потому что — понравилось дико. Неебически понравилось всё, кроме красных бешеных глаз с разорванными капиллярами. Тянь удержался, Тянь спросил: я настолько тебе противен? И ответ получился убийственным, ответ получился удушливо-искренним: да. И искрить внутри перестало. Инкубационный период закончился. Тянь проебался. Рыжий ушёл. И тогда стало понятно — людьми тоже можно заболеть. Одним человеком. Рыжим и злым. Заболеть надолго и кажется — это уже неизлечимая. Это та самая, которая остаётся навечно и не поддаётся лечению, мутирует в устойчивые штаммы патологической зависимости от хмурых взглядов, веснушек и грязного, но такого, сука, вкусного рта. Да — Тянь определённо болен. Нет — Тянь не хочет излечиться. Необратимые последствия рыжей лихорадки — лучшее, что с ним случалось. И — кажется, возможно, Тянь на это пиздец как надеется — Рыжий тоже немного болен им. Рыжий никогда не будет об этом говорить, но он показывает. Показал сегодня. И — ну это же Рыжий, господи, конечно его это напугает. Конечно, его это заставит залезть поглубже в раковину, обложиться ещё сотней бетонных стен, рыкнуть что-нибудь вроде: я не понимал, что делаю, отъебись. И нет — Тянь и не подумает. Потому что уже знает симптомы. Потому что уже знает Рыжего. Потому что отпускать его он не собирается. Тянь прислушивается к затруднённому хриплому дыханию, хмурится на ссадины и наливающиеся синяки на пергаментной коже, тихонько, чтобы не разбудить — поднимается с постели. Там в коридоре бардак, там пятна крови, рубашка и две футболки. Там потасканные кеды, которые нужно отмыть и высушить. Там кого-то черти принесли в такой поздний час с гулким стуком в дверь. Тянь выругивается сквозь зубы, оборачивается на вздрогнувшего, но не открывшего глаза Шаня. Тянь мысленно проклинает того, кто за дверью. Он знает кого принесли эти черти. Они всегда приносят его под ночь, под предлогом того, что Чэн был рядом. Ага, как же. Рядом — на другом конце города, выезжая с очередной долгой встречи таких же идеально одетых манекенов, которые в жизни больше похожи на роботов. Механические движения — быстрые, рваные, механический голос — ровный и холодный, механическая неспособность отображать эмоции на лице. Там давно уже бесстрастная маска, которая приросла к коже и хер её чем отдерешь. Тянь пытался. Пытался, когда в открытую заявил Чэну, что он, собственно, не совсем по девочкам. А совсем по девочкам и по мальчикам тоже. По мальчикам даже больше. В ответ: и что? Тянь пытался, когда в приступе ярости выпалил, что бросает тренировки с Би. В ответ: тебе же потом пригодится. Тянь пытался, когда переехал в эту драную студию, сказав, что опека ему не нужна. В ответ: ты прав, ты уже самостоятельный. Тянь пытался. И теперь, когда черти за дверью скалятся холодным безжизненным оскалом, прячась за ровной стальной спиной — Тянь едва удерживается, чтобы не вытянуть средний палец, когда отпирает дверь. Три поворота ключа, один щелчок дверной ручки и один долгий взгляд в глаза, пожранные серостью грозового неба. У Тяня такие же, он и сам это знает. Чэн — его отражение спустя года. Чэн нихрена не похож на живого человека из-за бледности кожи и въедливых синяков под глазами, которые с прошлой встречи стали ещё более глубокими. Тянь вообще не уверен спит ли он. Судя по виду — нет. Чэн дожидается, пока Тянь отлипнет от двери, пропуская его в студию. Пропуская в студию источник раздражения и сквозняков, гуляющих в душе, превращающихся в лютые холодные бури при его появлении. Тянь не может понять, как можно любить и ненавидеть одновременно, но именно это он чувствует к Чэну. Тот осматривается, цепляя взглядом футболки и окровавленную рубашку, валяющиеся под ногами, приподнимает бровь, косится на Тяня почти с насмешкой: ну и где ты так? Такой хернёй Чэна не напугать. Его вообще нахер ничем напугать. Не удивить. Не вызвать хоть сколько-нибудь ебучих эмоций, до которых Тянь такой жадный. До которых Тянь безуспешно тянется, получая заряды в миллиарды ампер от искреннего Рыжего. Получая холодные взгляды от Чэна, прямо как сейчас. Он спокойно переступает через коврик и вещи. Спокойно смотрит. Спокойно говорит: — Будем тут стоять или пригласишь меня на кофе? Обычная фраза — у них это вместо приветствия. Когда у Тяня поганое настроение — приветствует он Чэна вытянутым средним пальцем. У Тяня всегда поганое настроение, как только на горизонте маячит длинноногая фигура и сталь глаз. Сейчас Тяню удаётся сдержаться. Сейчас Тяню не до разборок с Чэном: — Заходи, только тише. Я не один. Чэн вопросительно вскидывает бровь — второй раз за вечер и это уже тянет на рекорд. Это уже тянет на кого-то живого напротив. Но удивление быстро тонет в маске, которую Тянь привык видеть. В непроницаемой и удушающе безэмоциональной. Иногда это доходит до абсурда. Иногда это доходит до мразного желания съездить кулаком ему по лицу, разбить её, раскрошить и увидеть настоящего Чэна. Того, кого Тянь помнит шестнадцатилетним подростком — улыбчивым и весёлым. Того, кто был героем. Того, на кого Тянь равнялся и хотел быть похожим. Сейчас… Сейчас Тянь боится, что станет таким же. Сейчас Тянь отворачивается, проходя вглубь студии, к кухонным шкафчикам. Обходит кофемашину, нажимая на кнопку электрического чайника и достает с верхней полки растворимый. Тянь его специально для Чэна купил, знал, что когда-нибудь он завалится домой под ночь. Знает, что Чэн терпеть не может растворимый кофе. Знает и делает с мстительным удовольствием, которым подстёгивает нереально. Бесит нереально. Этим своим тяжёлым молчанием и тотальным спокойствием при виде крови — бесит. Чэн не тупой, Чэн понимает, что кровь не Тяня, потому что взгляд на нём старший Хэ задержал дольше двух секунд. Обвёл по периметру, выискивая в чистой квартире следы борьбы, которых нет. Из борьбы тут была только внутренняя и с самим собой. С тем, кто на поцелуй Шаня отвечал и чуть не сорвался. — Не один? — Чэн проходит к столу прогулочным шагом, не спеша, касается полки из затемнённого стекла, точно пытается выискать там пыль. — Я-то думал, что у тебя правило. — растягивает последнее слово, точно оно должно как-то задеть. И да — задевает. Вынуждает оскалиться нездоровой улыбкой, больше похожей на то, что Тянь готов броситься в атаку, до которой Чэну нет дела. Захочет — осадит Тяня одним лёгким движением руки, тренировки-то Тянь забросил. Ему, между прочим, на зло. — Никого не оставлять на ночь, если я правильно помню. — садится. И вроде ничерта в его движениях нет, но выходит у него блядски грациозно. Выходит у него не как на стул, а как на трон. Выходит у него как всегда, куда бы Чэн не уместил свою задницу. У него взгляд прищуренный, хитрый. Но в сторону кровати он упорно не смотрит. Чэн вообще умеет уважать личное пространство, особенно в последнее время. Новое семейное правило: ты не косячишь — я тебя не достаю. Видимся раз в месяц. Тянь не косячил. Чэн не доставал. А сейчас вот — хочется разбиться в лепешку, но выкинуть какой-нибудь закидон. Сейчас попросить его хочется очень: верни мне моего брата. Того, который улыбался и спал хотя бы по три часа в сутки. Его верни мне. Но, тот едва ли вернётся. Тот потерялся где-то несколько лет назад. Тот пропал без вести и в розыск никто кроме Тяня на него не подавал. Никому кроме Тяня нет до этого никакого ебучего дела. Тяню есть. Тянь ещё не оставил попытки, вот — бу́хает ему в чашку три ложки горького порошка, недостойного названия кофе. Вот — плещет в неё кипяток, пенящий густую жижу на дне стакана. Вот — демонстративно шлёпает на стол перед Чэном эту бурду, на которую тот смотрит, морщась — уже почуял, что за дрянь ему Тянь подсунул. Почуял и подыгрывает, тянет к себе сахарницу, набирает ложку белого порошка с горкой и ссыпает туда. Мешает мазутную черноту, звонко ударяя чайной о стенки стакана. Почти бесится — Тянь знает. Тянь помнит, как это у Чэна бывает — тихо. Очень тихо. И для кого-то, кто не Тянь — очень страшно. Чэн своей аристократичной бесстрастной рожей не пугает разве что Би, который его вдоль и поперек изучил. Который не то, что правая рука в бизнесе, а лучший друг. Брат практически — что Чэну, что Тяню. Би говорит: Чэн устаёт. Би говорит: Чэн тебя любит. А Тяню тут же хочется задать вопрос: как? Ну вот просто — как? Я ж не вижу. Не чувствую я, блядь, любовь эту. Она же чувство. Её же ощущают, как-то? А я вот — нет. Чё это херня, Би? Тянь кидает быстрый взгляд на кровать, хмурится, пытаясь разобрать, не разбудили ли они своими мрачными полутонами Шаня. Переводит взгляд на Чэна, усаживается напротив него: — Это другое. Зачем пришёл? — смахивает со стола новую пачку сигарет, открывает её демонстративно медленно. Цепляет зубами упаковку, тянет, пристально смотря Чэну в глаза. Знаешь, что я уже давно курю? Зна-а-аешь. Тебе не нравится. А мне вот — очень. На тебя смотреть и вытягивать из пачки две. Тебе, да мне. Мне нравится видеть в твоих глазах тихий гнев. Хотя бы его, Чэн. Я бы ещё радость там с восхищением нашёл, но тебе, кажется, такие простые вещи не даны. У тебя усталость вечная под глазами и монументальное спокойствие блядских Шаолиньских монахов. Познай Дзен — дай прикурить, за зажигалкой вставать лень. Чэн фыркает, отрицательно качая головой, когда Тянь протягивает ему сигарету. Роется в кармане, доставая свои. Точно такие же. Роется снова, в поисках зажигалки, которая обнаруживается в пиджаке. Прямоугольная, металлическая, с минималистичной гравировкой в виде белой змеи. Почему, кстати, змея — Тянь так и не узнал. Би на это только рукой махнул и сказал неясное: у Чэна загоны на хладнокровных. Палец с огрубевшей на подушке кожей мажет по крышке, небрежно откидывая её назад, и из фитиля тут же показывается рыжее пламя, в которое Тянь тычет кончик сигареты. Чэн только морщится слегка — не нравится ему, что Тянь курит, но, кажется, смирился. Заберёт пачку, отругает — Тянь пропустит мимо ушей и уже через пять минут будет стоять у кассы в ближайшем магазине, расплачиваясь за две сразу. — Давно тебя не видел. — он выдыхает облачко дыма, откидываясь назад. Почти расслабляется — или Тяню это просто кажется, потому что он не уверен, что такое Чэну вообще знакомо. Вечно в напряге, вечно в делах и деловых поездках. Вечно во рту мятная жвачка, которую Чэн закупает тоннами. Тянь слегка ведёт носом, улавливая запах свежести, который ненадолго, совсем на чуть-чуть обласкивает воспоминаниями из детства. Запрещает себе погружаться в них, задерживает дыхание и произносит: — Всего месяц. — Всего месяц. — Чэн кивает согласно, помешивая кофе, к которому он не притронется. — Я пришёл убедиться, что ты собрал вещи. Мешать он перестает. Глядит на Тяня, точно спрашивает: чемоданы где? А нету их. Тянь и не думал даже вещи собирать. Тянь вообще хотел сжечь билет, да только не успел. Зато сейчас можно. Сейчас вот подняться, сгрести зажигалку медленно, достать билет из кошелька и пусть горит ясным пламенем. Но Тяня что-то останавливает. Тянь смотрит серьёзно, испытующе. Барабанит пальцами по столу, сводя брови у переносицы: — Я никуда не еду. Спокойствию Чэна можно позавидовать. Он только губы поджимает, обдумывает что-то секунды за три и так же серьёзно спрашивает: — Причина? — А она должна быть? — Тянь прикрывает глаза, унимая головную боль, которая пронзает виски, нащупывает хлебную крошку на столе, прижимает её пальцем. — Я. — выдерживает паузу, пытаясь уловить мысли Чэна. — Я, Чэн, главная причина. Я не хочу. И во рту резко пересыхает. Вот рту ебаная Сахара, а вместо мозгов — песочная буря, которая шумом в ушах отдаётся. Чэн вздыхает, затягивается ещё раз сигаретой и укладывает её аккуратно, облокачивая о стеклянную пепельницу. Трёт подбородок усиленно, смотрит сложно. Отвечает легко: — А я не хочу работать. Язык, прилипший к нёбу, начинает неметь. Это Чэн так решил сказать, что делать приходится то, чего не хочется. И ладно, если бы Тянь просто так не хотел. Ладно бы, если бы это просто очередной заскок младшего братца, чтобы побесить старшего. Если бы, блядь. Причина сейчас рыжими языками пламени обжигает прикрытые веки. Причина сейчас вся в крови на кровати. Без футболки. Наверняка во сне хмурится. Наверняка замёрз уже, потому что Тянь не успел его укрыть и свалил, не отогрев до конца. Тянь выдыхает устало, тихо: — Мне плевать. — трёт глаза пальцами до разноцветных пятен. — Я никуда не еду, так и передай отцу. Чэн несогласно головой качает, скрещивает руки на груди: — Тянь, дай мне весомую причину. — Почему ты просто не можешь принять мое мнение во внимание? — Тянь исподлобья на него смотрит с мрачной упрямостью. — Почему я должен что-то тебе говорить? Чэн на это только глаза закатывает. Привычно так. Почти тепло. Почти как раньше, когда Тянь, мелкий ещё совсем, пугался раскатов грома, что сотрясал небольшой дом, и нёсся в его комнату, откуда лился мягкий свет от настольной лампы, а Чэн сидел над домашним заданием. Там тут же находился мягкий пушистый плед и старые покоцанные большие наушники, которые полностью закрывают уши, дисковой плеер и хриплый голос Сюй Вея. Именно тогда Чэн так же глаза закатывал и трепал по волосам, мягко спрашивая: ну и когда ты уже перестанешь бояться грома? Вскоре, Тянь перестал. Вскоре, ласковые нотки из голоса Чэна заменила сталь. — Всего одну, Тянь. — Чэн просит настойчиво, вкрадчиво. И быть может, Тяню только кажется — но он тоже ищет эту причину. Он вернул в себя ненадолго того старого Чэна, по которому Тянь так истосковался, он тоже не хочет, чтобы Тянь уезжал. — Блядский боже, ты… — Тянь поднимается с места, взмахивает нетерпеливо рукой. — Вставай. Пошли и ни звука. — он впервые за долгое время касается руки Чэна. Удивляется тому, что кожа у него тёплая, а не леденит металлом, виснет на секунду от этого открытия. Хмурится, чувствуя холодящее стекло циферблата навороченных часов. Тянь тащит его прямиком к кровати, оглядываясь, хмурясь сильнее и прикладывая указательный палец к губам. Тянь знает, что Чэн не станет болтать зря и звука не произнесёт. Тяню просто хочется взглянуть на него ещё раз, понять, что он осознаёт причину почему Тянь хочет остаться. Почему Тянь готов нахер всё бросить, только бы быть рядом с тем, кому пообещал. Останавливается около кровати, не выпуская руку, чувствуя, как на чужом-родном запястье напрягаются жилы, как Чэн жмёт ладонь в кулак, осматривая загнанно дышащего спящего бескойно Шаня. Хмурит брови, натыкаясь на открытую шею, закусывает щеку изнутри, думает. И Тянь шепчет на грани слышимости, сжимая руку сильнее от щемящей боли в груди: — Его душили. На нём живого места нет. И его я не оставлю. Разжимает ладонь, вплетает пальцы в волосы и опускается на корточки, потому что ноги уже не держат. Потому что смотреть на израненного Шаня физически больно. Протягивает руку, опуская голову на мягкий матрас, находит пальцы Шаня своими, накрывает их, тычется лбом в прохладную простыню и застывает так, давая возможность Чэну ещё раз бегло пробежаться взглядом по единственной причине. По оглушительно важной. Вздрагивает, когда чувствует на плече руку теплую и тяжёлую. Вздрагивает второй раз, когда слышит вопрос: — Тянь, ты влюбился? Выдыхает сорвано, поднимая голову. Морщится болезненно, смотря Чэну в глаза: — Хах, нет. Нет, это по-другому называется. Это другое, а не та хуета с бабочками в животе. — Тянь утихает, не говорит ни слова, потому что с Рыжим это нихуя не бабочки с нежными крыльями. Это настоящие балисонги, ножи-бабочки, разрывающие нутро, находящиеся в вечном движении, ранящие каждым лёгким касанием острого лезвия. — Это моя причина, принимаешь ты её или нет. Мне плевать. Чэн кивает, цепляет на себя знакомую ненавистную маску, сметая все эмоции с лица. Поправляет манжеты рукавов стильной рубашки, приосанивается. Разворачивается, намереваясь уйти, и уже стоя у коридора, бросает бесцветным голосом: — Я пришлю сюда доктора, его нужно осмотреть. Кажется, сегодня — Тянь победил.