Кенозис (Kenosis)

5. Также и младшие, повинуйтесь пастырям; все же, подчиняясь друг другу, облекитесь смиренномудрием, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. 6. Итак, смиритесь под крепкую руку Божию, да вознесет вас в свое время. (1-ое послание Петра 5:5-6)

Дин приоткрыл дверь церкви медленно и осторожно, не желая потревожить тех, кто, возможно, там молился; город снаружи уже накрыла ночь, но мягкое сияние множества свечей, изо всех сил старавшихся разогнать темноту, так и манило зайти. Дин, однако, по собственному опыту знал, что истинную тьму чаще всего стоит искать именно внутри. Он опустил взгляд на белоснежный пол: бесчисленное множество прихожан веками полировало плиты до блеска своими шагами. Так же осторожно, как и открывал, Дин закрыл дверь у себя за спиной. Шагая в сторону алтаря он, хотя был здесь далеко не в первый раз, всё равно зачарованно разглядывал потолок. Тьма за стенами превращала отблески свеч на витраже в иллюзию ночного неба с мириадами звёзд. Арочные своды и колонны казались золотыми - Дин бы не удивился, окажись отделка из настоящего золота - и он полностью понимал, почему некоторые люди ошеломлённо замирали, войдя в храм. Всё благодаря этому особому убранству. Дин окинул взглядом скамьи, но никого не увидел. Он был единственной живой душой в этих стенах. Ухмыльнувшись этой мысли, Дин миновал ряды сидений и продолжил свой путь, пока, наконец, не остановился у главного престола. Сам алтарь был выполнен из простого камня, но библейский сюжет, изображённый на нём, нельзя было назвать обычным. Громоздко свисающий с креста Иисус - да и весь экран за ним - был искусно вырезан из какого-то явно дорогого материала и расписан золотом. Кое-где можно было рассмотреть оттенки синего и красного. (Вообще-то, Дин знал, что это место называется «алтарный экран», лишь потому, что одной тёмной ночью в него буквально вбили всю информацию о внутреннем устройстве и порядке поведения в стенах храма. Он нервно вытер о джинсы мигом вспотевшие ладони, по-прежнему хранящие боль того «урока».) Обычно здесь был только главный алтарь с его твёрдым, нерушимым камнем, но сегодня перед ним поставили небольшую скамью для коленопреклонения. Дерево было старым и гладким, но бордовая обивка на нём казалась новой. Дин снова оглянулся и, по-прежнему не обнаружив свидетелей, нервно облизнул губы и опустился на колени. Голени ещё не начали болеть, да и колени вели себя сносно, но Дин всё равно не планировал тут задерживаться. Сцепив ладони перед собой, он поднял взгляд на экран. Иисус поднял правую руку в позе «мир вам, чувачки»; по обе стороны от него виднелись по две фигуры, а на остальной части алтаря были изображены различные сцены из Библии. Дин нахмурился и опустил голову, закрыв глаза. На время молитвы мир, казалось, погрузился в абсолютную тишину, а время и вовсе остановилось. В чувство его привели чьи-то приглушённые шаги, явно направляющиеся в его сторону. Дин открыл глаза и увидел священника, стоящего чуть правее перед ним. Чёрная сутана сидела просто идеально, подчёркивая талию и широкую грудь. Тридцать пуговиц - Дин тяжело сглотнул; он слишком хорошо знал, что их именно тридцать - были аккуратно застегнуты. Дин не рискнул опускать взгляд ниже, даже не позволил себе на миг задержаться на мысли, вихрем пронёсшейся в голове: «Сутана похожа на юбку». Он не настолько безумен, чтобы сказать нечто подобное в лицо священнику. Снова. Дин заметил отблеск серебряного распятия на шее служителя и снова опустил взгляд, предпочтя пристально рассматривать чёрный пояс у него на талии, свисавший прямо над его пахом. Дин попытался игнорировать своё тело, сосредоточившись на дыхании, но это не очень-то удавалось из-за слишком частого пульса. Он чувствовал присутствие священника - Кастиэля, любезно и бесполезно подсказал ему мозг - как обнажённое тело чувствует жар солнечных лучей. – Ты, должно быть, не на шутку встревожен, сын мой, раз пришёл в эти стены в столь поздний час, – послышался низкий грудной голос, и от него у Дина по спине пробежали мурашки. Дин поднял глаза на Кастиэля. Он был красив, можно сказать, горяч - для священника даже слишком, блять, горяч - а его ясные голубые глаза, казалось, смотрели Дину в самую душу. Этот взгляд будто проникал в него (Господи, помоги! Член Дина явно заинтересованно дёрнулся от этой мысли) и безошибочно открывал каждую его тайну, вытаскивал на поверхность каждый его грех. Дин прочистил горло, и звук этот в тишине храма показался непристойно громким. – Простите, святой отец, я думал, церковь открыта. Кастиэль обошёл алтарь и скамью, остановившись у Дина за спиной и положив руку на его левое плечо. – Церковь всегда открыта для заблудших душ. Заблудилась ли твоя..? – неозвученный вопрос повис в воздухе. – Дин. Меня зовут Дин. И, эм. Нет, не думаю, что я… потерялся. Я знаю, где я - в храме, – он усмехнулся, но Кастиэль лишь хмыкнул в ответ. Дин сразу понял свою ошибку; в первую их встречу Кастиэлю его комментарии про алтарь тоже не понравились. Он явно принимал всю эту муть со служением Господу крайне серьёзно. – Это молитвенный дом, Дин, место преклонения. Тебе стоит выказывать и ему, и мне уважение. Неожиданно резкий тон его голоса заставил Дина поднять глаза, но он смог разглядеть лишь край профиля Кастиэля. – «Я накажу мир за зло и нечестивых - за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей». Не за этим ли ты пришёл, Дин? – прошептал Кастиэль. – Чтобы избавиться от этой занозы гордыни, отравляющей твоё существо? Чтобы очиститься перед взглядом Божьим? Дин абсолютно не сомневался, в какого именно бога верил Кастиэль. Его пульс ускорился ещё сильнее, превратившись в постоянный тихий рокот в ушах, и Дин перевёл взгляд на статую Иисуса. Кастиэль двинулся с места и обошёл Дина, встав спереди. Палец мягко коснулся подбородка, заставляя Дина смотреть прямо перед собой: он уставился на крест, покачивающийся в районе груди Кастиэля, и невольно задумался, как он сам выглядит в глазах крошечного Иисуса, но вовремя осознал, что они изображены закрытыми. Возможно, людские грехи невыносимы даже для Сына Божьего. – Разве ты здесь не ради покаяния, Дин? Дин облизнулся. Сутана сидела на Кастиэле слишком хорошо: пояс выгодно подчёркивал талию, позволяя ткани расшириться книзу. Ряд чёрных блестящих пуговиц выстроился в идеально ровную линию. Кастиэль запустил ладонь в его волосы, крепко схватив их на затылке и дёрнув голову Дина назад и вверх. Короткая вспышка боли лишь ускорила его пульс, а язык беспомощно прилип к нёбу. Глаза Кастиэля были голубее самих небес, но молиться было бесполезно: сталь во взгляде ясно давала понять, что мольба останется без ответа. – Я задал тебе вопрос. Разве ты не гордец? Перед глазами Дина пронеслись все те моменты, когда он улыбался девушке, задерживал руку на другом парне чуть дольше, чем следовало товарищу, ласкал мягкую женскую грудь, прикасался к твёрдому мужскому члену. Все те моменты, когда ему говорили, что с ним хорошо, что он сексуален, хорош собой… Кастиэль наклонился к нему ближе, потянув за волосы сильнее. – Разве ты не переполнен грехом? Мурашки пробежали по рукам Дина в унисон с возбуждением, волной скатившимся вниз по позвоночнику прямиком к члену. – Д-да, да, я… да. Кастиэль прищурился и качнул запястьем в волосах Дина, заставив того шокировано втянуть в себя воздух. – «Да» кто? – его голос был таким же мягким, как кинжал, завернутый в шёлковую ткань. Чёрт возьми. Дин тяжело сглотнул, пытаясь успокоиться. Пальцы Каса держали его волосы словно сраные тиски, а колени едва касались скамьи, - он не смог бы пошевелиться, даже если бы хотел. – Да… святой отец. К его облегчению, Кастиэль отпустил его волосы. – Ты молился, не так ли? Дин кивнул, но предупреждения, мелькнувшего в глазах Кастиэля, оказалось достаточно, чтобы он тут же исправился. – Да, отец, – голос звучал хрипло, жалобно. Внезапная вспышка стыда окрасила его щёки ярким румянцем. – Но этого недостаточно, я прав? Тебе нужно что-то большее, – с пониманием в голосе спросил Кастиэль. Дин покачал головой, непонятливо моргнув на внезапные изменения в его поведении. Казалось, будто Кастиэль видел его насквозь, знал его, даже понимал… Одна эта идея очень напрягала. – Отвечай. Дин хотел двинуться, скрыться от пронизывающего взгляда, но Кастиэль прижал два пальца к его лбу. – Не послушаешься ещё один раз, и тебя ждут последствия, Дин. Дин шумно втянул воздух, изо всех сил стараясь не дёрнуться под чужим касанием - пальцы казались слишком горячими против его кожи. – Этого… эм. Этого недостаточно. Кастиэль с силой ударил его по щеке. Звонкий звук пощёчины эхом разнёсся по церкви, слившись с удивлённым вздохом Дина. Он машинально сжал кулаки и протяжно выдохнул через нос, почувствовав, как заинтересованно дёрнулся его член. – Вижу, понятие элементарной вежливости ускользает от тебя. В прежние времена люди жаждали послушания. Они с готовностью падали на колени, желая услужить. Кастиэль сделал шаг назад. Алтарь был прямо перед его лицом, но всё, что видел Дин, было серебряное распятие против чёрной сутаны. – Ты уже на коленях. Тебе идёт. Ты же один из тех молодых людей, кто считает, что его внешность спасёт из любой беды. Ты пользуешься своим телом, чтобы добиться всего, чего только пожелаешь. Что бы ты ни делал, всё вращается вокруг твоей смертной оболочки. А что насчёт твоей бессмертной души? Дин понял, что Кастиэль всерьёз ждёт от него ответа. – Не знаю, я… Я никогда не… Кастиэль протянул руку и коснулся его щеки. – В этом и есть твоя проблема, Дин. Ты не думаешь о душе, не думаешь о вечности. Ты считаешь, что недостоин спасения? Собственная душа и, тем более, её возможное бессмертие, не то чтобы часто занимали мысли Дина, если вообще когда-либо занимали. Его дыхание сбилось, стоило большому пальцу Кастиэля скользнуть ближе к его губам. – Ты думаешь, что эти пухлые губы не заслуживают двигаться в молитве? Он был настолько зачарован голосом Кастиэля, что замер под его взглядом, как жертва перед змеем. Кастиэль скользнул по губе подушечкой пальца, мягко надавив, и Дин послушно приоткрыл рот. Кастиэль тут же продвинул палец, исследуя его рот изнутри, а затем ощутимо надавил на язык. Было неудобно, и Дин не мог понять, хочет ли он сглотнуть или прочистить горло, чтобы избавиться от странного ощущения. Он сжал край скамьи так, что костяшки побелели. Когда Кастиэль наконец вытащил палец, тонкая ниточка слюны оборвалась, упав Дину на подбородок. – Ты умеешь молиться, Дин? Дин прочистил горло, пытаясь вернуть себе дар речи. Его член уже был болезненно твёрд, и он хотел его поправить, ослабить давление; но слишком боялся, что, отпустив скамью, лишь сильнее поддастся искушению. А может, он уже зашёл слишком далеко. Кастиэль облизнулся - быстрое движение, едва заметный круг кончиком языка по пухлым обветренным губам - но его вполне хватило, чтобы вскипятить Дину кровь. Он медленно выдохнул, позволяя едва разборчивому стону вырваться наружу. – Я… я не из тех, кто часто молится, святой отец. Не шибко красноречивый. – Хм. Когда говорю я, каждое слово свято. Моя сила дана мне Богом. Само моё присутствие божественно, - он положил ладонь на волосы Дина, и тот напрягся в ожидании боли, но пальцы снова соскользнули на щеку и замерли там. – Ты же хочешь спасти себя, Дин? Рука Кастиэля на щеке обжигала его отнюдь не божественной, но силой; силой такого масштаба, что вынуждала Дина продолжать. – Хочу, святой отец, – едва слышным шёпотом ответил Дин и, заметив улыбку Кастиэля, опустил глаза в пол. Кастиэль медленно скользнул вниз по его горлу. Пальцы замерли на коже в пародии на пасторский воротник, но, если у Дина и появилось желание кому-то служить, то только мужчине, стоящему перед ним. Тихий голос разума в его голове пытался предупредить, что Дин понятия не имеет, какую жертву этот бог потребует от него. Но Дин почему-то не боялся. – Молиться - значит быть откровенным, Дин. Не говорить ни слова лжи, – Кастиэль сильнее сжал пальцы на его горле. – Ложь оседает пеплом на языке, но, что ещё хуже, она совращает душу. И ты, Дин, нечист. В библейском смысле слова. Я вижу тебя насквозь. Дин тяжело сглотнул против руки Кастиэля на собственном горле, пытаясь держать голос под контролем, когда единственное, чего ему действительно хотелось - это перекричать грохот пульса у себя в висках. – Я не чувствую себя грязным, – ложь на вкус была как песок. Он чувствовал себя грязным, очень грязным. Блять, да одних его желаний достаточно, чтобы навечно отправиться в ад. – Если ты не сознаешься в грехах, я не смогу их отпустить. Покайся! – прошипел Кастиэль. Член Дина дёрнулся от чёткого приказа в хриплом, мрачном голосе. – Ебать... – он прикусил губу и пробормотал неуклюжее извинение, заметив тяжёлый взгляд Кастиэля. Жар, охвативший его щёки, не имел ничего общего с возбуждением, но член стал только твёрже, и Дин внутренне выругался – видимо, что-то у него в голове было явно не так. – Я... – он попытался отвернуться, но ладонь Кастиэля сурово напомнила о том, что произойдёт, если он это сделает. – Чёрт. Я.. На самом деле, я чувствую себя грязным, отец. Губы Кастиэля дёрнулись в едва заметной улыбке перед тем, как он снова сделался серьёзным. – И почему же? Вопрос эхом пронёсся по пустующему храму. Дин с мольбой в глазах уставился на Кастиэля - он поверить не мог, что должен сказать об этом вслух. На мгновение рука на его горле предупреждающе сжалась. – Потому что я… я думаю о… о вас. Кастиэль опустился на колени рядом с Дином, так и не убрав ладонь с его шеи. – Продолжай, - безэмоциональный тон его голоса возбуждал Дина ещё сильнее. Дин представил, как края сутаны разлетелись по плитам пола. – Я… я представляю вас, эм. Я нахожу вас привлекательным, – этот ответ казался достаточно безопасным. Кастиэль наклонился к нему ближе. Его тёплое дыхание скользнуло по лицу Дина, но следующие слова вызвали мороз, пробежавший по спине. – Не смей пиздеть мне в лицо, Дин. Пресвятое дерьмо. – Простите, святой отец. – Продолжай. – Я нахожу вас более, чем просто привлекательным, – Дин поверить не мог, что собирается признаться в этом вслух, тем более самому Кастиэлю. – Я считаю вас… сексуальным, – как же он хотел прямо сейчас провалиться под землю. Кастиэль поднялся с колен и поправил сутану, разгладил несуществующие складки, прежде чем снова удостоить Дина взглядом. – Я не велел тебе замолчать. Говори. Рассказывай всё. – Я думал о вас, – Дин облизнулся. – Очень, эм. Греховные мысли. Как вы… делали всякое. Как вы… – Целовал тебя? – предложил Кастиэль. – Да, отец, – кивнул Дин. – Что-то ещё? Картинки и образы затопили его сознание, но они были расплывчатыми, нечёткими. Дин никогда особо не представлял сцен, только чувства и ощущения. Требовательные руки, резко дёрнутые волосы, клеймо горячего языка на губах; но над всем этим царствовало чужое властное присутствие, которое требовало всё больше и больше, служить, подчиняться, отдавать, отдавать, отдавать, пока не останется ни единой мысли в голове. И даже после. – Да, святой отец. Как вы… используете меня? Кастиэль молчал так долго, что Дин поднял глаза и только тогда понял, что священник отошёл. Дин снова вперил взгляд в алтарь, ощущая, как его накрывает странное чувство: смесь из сожаления и облегчения, щедро приправленная неуместным возбуждением. Шелест ткани за спиной заставил волосы на руках Дина встать дыбом. Кастиэль встал позади него. – Открой своё сердце и позволь ему направлять твои слова, – рука на плече была тверда и уверенна. Касание успокаивало ровно настолько же, насколько обжигало. – Говори. – Это… ваши руки на моём теле, святой отец. Везде, – щёки Дина горели от стыда, единственным облегчением было то, что он теперь не видел Кастиэля. Он же был священником, мать его, а Дин тут сидел и наизнанку выворачивал свои порочные чувства. Рука Кастиэля двинулась вниз по спине Дина, оставляя за собой дорожку жара, который жёг его даже сквозь несколько слоёв одежды. – Сколько гордыни. Думаешь, я бы к тебе прикоснулся? – ладонь Кастиэля покинула его спину, и Дин с трудом выдохнул - оказалось, он задерживал дыхание всё время, пока ждал ответа. – Думаешь, что достоин моих касаний? Повисла тишина. – Я… не знаю. Он хотел протянуть руку и дотронуться до Кастиэля, но не был уверен, что это было ему позволено. Дин чуть не рассмеялся: он только что признался, что фантазирует о трахе с Кастиэлем, простое касание блекло на этом фоне. – Мы должны предстать пред волей Божьей с открытой душой и правдой на устах, – Кастиэль обошёл его спереди, смиряя жёстким взглядом. Он снова положил ладонь к нему на щёку - мягкий, почти ласковый жест - но в его взгляде стоял холод. – Ты готов к этому? Дин не был уверен, на что именно соглашается, но всё равно кивнул. – Хорошо. Ты нечист. Ты грешен, – Кастиэль прищурился, и Дина охватил трепет. Он отпустил его щёку и снова схватил за волосы, запрокидывая голову. – Но не отчаивайся, я спасу твою душу. Касанием святым да очистится от скверны. Разве ты не этого хочешь? На коленях служить воле божьей? Дин кивнул, несмотря на жёсткую хватку у себя в волосах. – Да, святой отец. Хочу. Кастиэль отпустил его. – Склони голову. Дин удивлённо моргнул, почувствовав странный вес на шее: Кастиэль набросил на него чётки, их тяжёлые камни и распятие тянули его к земле. – Просто напоминаю, что в плане молитв я не шибко языкастый, Кас…Эм. Святой отец. – О, я знаю, что тебе сделать с языком. Не беспокойся о словах - покаяние возможно в разных формах. Кому-то проще молиться. Кто-то живёт по Библии. Кто-то своим служением доказывает, что достоин прощения, – Кастиэль схватился за крест и с силой потянул чётки вверх. Дин шокировано выдохнул и поднял взгляд на Кастиэля, но застыл, когда увидел, как рука священника потянулась к мелким пуговицам на сутане. Движения Кастиэля были ловкими, отточенными, и несколько пуговиц быстро оказались расстегнутыми. – Ты готов принять благословение, очистить свои уста истиной, которую я вижу внутри тебя? Ты же по-прежнему не договариваешь всей правды, Дин. Так не пойдёт, – Кастиэль скользнул рукой под сутану и расстегнул ширинку. Звук в тишине храма показался оглушительным. Кастиэль был возбуждён, налившийся кровью член гордо покачивался, но у Дина не было времени осознать, что происходит - Кастиэль снова потянул за чётки. – Открывай, – приказ хриплым шёпотом, и Дину ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Без лишних церемоний Кастиэль качнул бёдрами и проник членом Дину в рот. Дин, не успев приготовиться, подавился, но Кастиэль был явно не против. – Расслабься, Дин, и просто позволь этому случиться. Молиться - значит расслабиться и отпустить. Не пытайся сопротивляться, – он на мгновение замер, и Дин с трудом сглотнул, слепо схватив Кастиэля за бёдра. Сутана не давала ухватиться крепко, но он сделал всё, что мог, и постарался расслабиться. Член Кастиэля тяжёлым грузом лёг на язык, а вкус и запах его кожи полностью завладели сознанием. Его собственный член дёрнулся, напоминая, как болезненно возбуждён был сам Дин, но сейчас всё его внимание сосредоточилось на Кастиэле - тот не двигался, и Дин чувствовал, как слюна начала переполнять его рот. Он попытался отстраниться, но Кастиэль тут же крепко ухватил его за волосы. – Не двигайся. Как только руки Дина на его бёдрах сжались сильнее, Кастиэль выскользнул изо рта. Дыхание ещё никогда не было столь приятным. – Да, да, вот так, дыши. Когда Дин вдохнул несколько раз, Кастиэль снова качнул бёдрами. Дин расслабил язык, что вызвало у Кастиэля довольный вздох, и втянул щёки вокруг плоти во рту, желая подарить как можно больше удовольствия и самую капельку переживая о том, что будет, если у него не выйдет. – Ох, блять, у тебя воистину порочный рот, – Кастиэль ухватился за его волосы. – Не волнуйся, я очищу его своей святостью. Чувствуешь себя благословлённым, Дин? – он потянул его голову назад, и колючая боль волной пронеслась по телу Дина, по пути превращаясь в удовольствие. Дин простонал своё согласие. Хватка у него в волосах усилилась. – Не двигайся. Кастиэль задвигал бёдрами, вперёд и назад, внутрь и наружу, буквально трахая его рот. Дин сосредоточился на том, чтобы не подавиться и не пытаться отодвинуться. Глаза застилали непролитые слёзы, слюна стекала по подбородку на рубашку, а стоны Кастиэля заглушали звуки, которые Дин издавал каждый раз, как головка члена врезалась в заднюю стенку его горла. – Не удивительно, что ты гордец. Скольких мужчин ты осчастливил этим милым личиком? Кастиэль вышел из него, и Дин напряг челюсть, пытаясь ответить, но его рот был полон слюны, и он решил сглотнуть её именно тогда, когда Кастиэль ворвался обратно, до самого основания, удерживая голову Дина как можно ближе к своему паху. Дин судорожно сглотнул и услышал чужой стон. Глаза жгло, и слёзы наконец побежали по его щекам, но зрение от этого не прояснилось. Член Кастиэля был чем-то порочным, дурным, и, если в нём и была святость, то Дин платил за веру болью и слезами. Вскоре необходимость сделать вдох пересилила все остальные позывы, даже слепое желание подчиняться воле Кастиэля, быть для него хорошим, быть для него послушным. Он попытался оттолкнуть бёдра Кастиэля, но тот качнул запястьем - не тем, что было в волосах Дина - и сильнее потянул за чётки. Лицо Дина снова оказалось прижатым к его паху. Голос доносился до него сверху; мрачный, тёмный голос Господа, выказывающего своё недовольство: – Я сказал тебе не двигаться. Будешь дышать, когда я разрешу тебе дышать. Не противься, - боль очищает душу. Дин остался на месте, хоть его тело и молило об обратном: побуждало дёргаться, вырываться, царапаться - всё, что угодно, лишь бы облегчить жжение в лёгких. Когда поток слёз полностью ослепил его, а сознание начало туманиться, Кастиэль, наконец, отстранился. Он сделал шаг назад, и Дин рухнул грудью на камень алтаря. – Этого достаточно, чтобы твоя душа очистилась, Дин? Дин протяжно выдохнул, на пробу подвигав челюстью, и смахнул с лица слюну, прочистив горло. Он хотел ответить, что да, этого было достаточно, но пульсирующий от болезненного возбуждения член и влажное пятно, просочившееся сквозь джинсы, выдавали его с потрохами. – Нет, святой отец. – Встань. Дин поднялся на ноги, сделал шаг назад и снова собрался опуститься на колени. – Я же не сказал тебе вернуться на аналой. Развернись и стой прямо. Дин повернулся к Кастиэлю лицом. «Для того, кто минуту назад жёстко трахнул меня в рот, он выглядит слишком спокойным», – подумал Дин. Кастиэль напоминал неподвижную скалу, совершенно безразличную к ветру и разбивающимся о неё волнам океана. Он поднял руку, и Дин зажмурился в ожидании очередного удара. И открыл глаза, только когда почувствовал осторожное касание подушечки пальца к коже под глазом. – Только взгляни на это. Просто великолепно. Есть что-то воистину божественное в покаянии, в разрушении собственных границ. Тебе так не кажется, Дин? – Кастиэль осторожно утёр пальцами его слёзы. – Кажется, святой отец. Кастиэль задумчиво хмыкнул, пробуя слёзы Дина на вкус. – Раздевайся. Дин озадаченно моргнул. – Простите, Кас… эм, святой отец? Кастиэль улыбнулся, но тон его голоса остался жёстким. – Разве мы не должны предстать перед Господом обнажёнными и открытыми? Стоять покорно и с нетерпением ждать Его благословения, чтобы Он мог снова собрать нас воедино? Дин опустил взгляд на полированный пол; неуверенность заставила его пульс участиться, но член уже решил, что согласен с Кастиэлем в любом вопросе. Длительная эрекция начала отзываться болью. А вот Кастиэль, напротив, снова выглядел прилично, каким-то образом успев застегнуть обратно все пуговицы. Это почти заставило Дина сомневаться, а не привиделось ли ему произошедшее. Кастиэль потянул его за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. – Отвечай. Всё вокруг перестало существовать, кроме Кастиэля. Он был истинным светом, беспощадным солнцем, и Дина тянуло к нему, как мотылька, даже если он и понимал, что сгорит. Может, Дин именно этого и хотел. Гореть в его руках. – Мы… Я должен, святой отец. – Так раздевайся. Дин поспешно приступил к делу: стянул с себя рубашку, аккуратно её сложил (Кастиэль этого не требовал, но Дин чувствовал, что так правильно) и собрался положить её на скамью, но Кастиэль его остановил. – Аналой тебе не ящик для белья, Дин. Он оглянулся вокруг и решил кинуть рубашку прямо на пол. За ней последовала очередь джинсов: он положил их на рубашку, также аккуратно свернув. Носки ожидала та же судьба. По какой-то ему самому непонятной причине, на белье Дин занервничал, руки замерли над резинкой боксеров. – Кто сомневается, тот пеплом обращается, Дин. Несмелые руки - орудия дьявола. Снимай. Дин поспешил подчиниться, стянув с себя бельё, кинув его поверх стопки одежды. По телу пронеслись мурашки от холода, но члена это не коснулось: он по-прежнему гордо стоял, и Дин машинально потянулся, чтобы прикрыться. Кастиэль отступил на шаг и окинул его тело взглядом. – Не прикрывайся, – он снова шагнул в личное пространство зажмурившегося от стыда Дина и коснулся пальцами его губ, которые тут же приоткрылись в надежде на долгожданный поцелуй. Однако поцелуя не последовало, и Дин удивлённо открыл глаза. Улыбка Кастиэля была почти хищной, он довольно кивнул, увидев реакцию Дина. – Ты стоишь здесь для меня, и я хочу видеть тебя целиком. «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе», сказал Соломон. Красота создана для того, чтобы ею наслаждаться, – Кастиэль наклонился к нему ближе, прошептав на ухо: – Так позволь же насладиться тобой. Возможно, дело было в словах Кастиэля, возможно, в его чёртовой сутане; может, в чётках и распятии, касавшихся обнажённой груди, или ауре доминанта, что постоянно окружала Кастиэля. А может, всему виной был тот простой факт, что Дин действительно хотел ему подчиниться. Как бы то ни было, он покорно опустил руки по бокам и постарался игнорировать жар на щеках, рождённый медленным оценивающим взглядом Кастиэля. – Молодец, – довольный его послушанием, Кастиэль поправил полы сутаны и продолжил, уже не глядя на Дина. – Развернись. Нагнись через аналой и ухватись покрепче за что сможешь. Дин вернулся на прежнюю позицию - на этот раз обнажённый - и обвёл взглядом каменный алтарь, прикидывая, за что он мог бы зацепиться. Ладонь Кастиэля надавила ему на плечо. – Рад видеть, как комфортно тебе на коленях, Дин, но мне напомнить, что именно я тебе сказал сделать? Тяжело сглотнув, Дин покачал головой. – Нет, святой отец, – он снова встал и перегнулся через подлокотник, чувствуя, как дерево впилось в кожу. Камень алтаря был холодным, он остужал разгорячённое тело и дразнил соски. Дин вытянул руки вперёд, но край алтаря был слишком далеко, и он находил лишь гладкий полированный камень, за который невозможно было ухватиться. – Мне не за что держаться, святой отец. Он слегка повернул голову в сторону и серьёзно подумывал оглянуться, когда не услышал ответа. Кастиэль явно двигался - Дин слышал тихое постукивание каблуков по плитке пола. – Руки за спину. Запястье стянуло чем-то, в кожу впились округлые детали, Дин догадался - бусины. Кастиэль потянул, чтобы проверить узел, и, удовлетворившись, приступил к другому запястью. Дин попытался опустить руки обратно на алтарь, только чтобы вскрикнуть от боли, когда их дёрнуло назад. – Ебать! – Кастиэль мгновенно отпустил его руки, только чтобы жёстко дернуть за волосы, вынуждая задрать голову. Сила пощёчины озарила мир вокруг вспышкой белого света и оставила горящий след на левой щеке. – Я не потерплю подобной лексики в доме Господнем, – прошипел Кастиэль. – Неужели твой рот по-прежнему грешен? Дин не стал упоминать, что Кастиэль и сам уже несколько раз выругался, и абсолютно не видел логики в том, что священнику Кастиэлю позволено было ругаться, а ему, обычному человеку, нет. Вместо этого он с силой сжал челюсти, прежде чем ответить. – Нет, святой отец, простите меня, – Дин очень надеялся, что жжение скоро пройдёт, и повернул голову вправо, прижавшись к камню щекой. Дин потянул чётки и искренне удивился тому, что верёвка выдержала. Он дёрнул сильнее, на этот раз обеими запястьями, но путы по-прежнему оставались целыми. Вздохнув, Дин расслабился. Не было смысла тянуть: всё, чего он добьётся - это ссадин, а, значит, новой боли, без которой он легко проживёт. Ладонь на заднице заставила Дина замереть. Кастиэль медленно гладил его, пробегаясь по округлостям ягодиц. Чёрт, наконец-то. Член Дина в очередной раз дёрнулся, и он медленно вздохнул от враз переполнивших его эндорфинов. Ему всегда нравился массаж: ощущение сильных рук, скользящих по спине и плечам, под которыми его твёрдые зажатые мышцы становились расслабленными и податливыми. Палец скользнул вниз по расселине меж ягодиц, и сфинктер Дина сжался от возбуждения. Он тихо застонал и заёрзал на месте, пытаясь податься ближе к Кастиэлю. – Ты не более чем вместилище для моей благодати, Дин. Не мешай. Разочарование пронзило горячей иглой, но он подчинился. Он не хотел потерять то, что уже имел. Дин был так готов к ощущению наполненности, так хотел испытать что-то кроме боли. Большинство его фантазий о Кастиэле включали в себя секс, и Дин больше всего на свете жаждал испытать это в реальности, игнорируя тихий голосок благоразумия, который предупреждал его о последствиях. Кастиэль раздвинул его ягодицы и ощутимо надавил на сфинктер. По-прежнему стоящий член Дина жестоко игнорировали, но он был готов потерпеть, если Кастиэль продолжит уделять его заднице столь желаемое внимание. Дин тихо простонал, когда палец Кастиэля медленно проник внутрь; чертовски потрясающее ощущение, он изо всех сил сдерживал желание сильнее податься назад. – Только взгляни на себя. Так сильно жаждешь очищения, – мягкой ласки руки Кастиэля на спине вкупе с его пальцем в заднице оказалось достаточно, чтобы Дин довольно распластался на камне. Он слегка двинул плечами, но даже эта тупая боль ушла на третий план, когда Кастиэль начал двигать пальцем внутрь и наружу. – Ох… так хорошо, святой отец, – Дин вовремя опомнился, едва сдержав рвущееся наружу ругательство. – Заметно, – хмыкнул Кастиэль, убрав палец. Дин тут же об этом пожалел. Табун мурашек пронёсся по всему телу, когда Кастиэль принялся нежно массировать его холку. Он запустил неожиданно ласковые пальцы в волосы Дина, и тот расслабленно вздохнул от лёгких поглаживаний. – Скажи, Дин, сколько пуговиц на моей сутане? – спросил Кастиэль, мягко скользнув пальцами по его шее. Дин озадаченно моргнул. Ему сильно не нравился этот вопрос. – Тридцать, святой отец. – И почему их тридцать? Камень против его груди все ещё должен был хранить холод, но Дину стало жарко; тепло расплывалось по телу с каждым новым ударом сердца. Это не страх, убеждал себя Дин. Он потянул за чётки, не обращая внимания на боль в плечах, но путы остались на месте. – Потому что… Эм. По одной пуговице на год жизни Иисуса? – Ты и правда внимательно слушал, – тон голоса Кастиэля сделался мягким. Дин рассмеялся бы, не пересохни его горло. Разве же он мог забыть?.. Он непроизвольно сжал и разжал кулаки. – Я стараюсь, святой отец. – В чём сила боли? Дин облизнулся, надеясь, что голос его не предаст. – Она… очищает душу, святой отец. – И ты здесь ради этого? Ради очищения души? – Кастиэль медленно провёл пальцем от его загривка вниз по позвоночнику до поясницы. – Да, – он был настолько на взводе, что даже забыл добавить «святой отец», но Кастиэль не стал его поправлять - щедрый акт милосердия. Кастиэль провёл пальцем ниже, между его ягодиц, резко войдя в Дина и тут же вынув палец обратно. – То, что ты пришёл, хороший знак. Это уже начало. Но Рим не за день строился и, хотя я аплодирую твоему желанию служить, подчинение - это непросто. Никогда не подразумевалось, как нечто простое. На первом шлепке Дин шумно выдохнул - скорее от неожиданности, чем от боли. Второй удар лёг точно туда же. Это была не трость, не пэддл, но что-то твёрдое и с гладкими гранями - Дин это чувствовал, но не мог представить, чем бы это могло быть. Он повернул голову, устроившись на алтаре левой щекой. Третий удар пришёлся снова в то же место. – Ты прекрасен, Дин. Прекрасен в своём страдании. Едва у него пронеслась мысль о том, что на самом деле больно не было, как четвёртый удар прошил его зад колючей острой болью. Дин изо всех сил сжал челюсти, чтобы не выругаться, а затем Кастиэль ударил его снова. – Боже! – его кожу будто жгло иголками, и боль растекалась по телу теплом - тем самым теплом, которое, как он знал, спустя секунды сменится онемением. – Не упоминай имя Господа нашего всуе, – голос Кастиэля был спокоен, слишком спокоен, и Дин сжал ягодицы, тщетно пытаясь подготовиться к следующему удару. Очередь из последовавших за этим пяти ударов заставила его вытянуться, встав на носочки. Дин дышал быстро, тяжело и буквально всем существом чувствовал силу, которую прикладывал Кастиэль. Дин отказывался думать о том, что его ждало ещё двадцать таких же ударов. Он готовился к очередному и тихо всхлипнул, когда вместо новой волны боли Кастиэль успокаивающе скользнул ладонью по раздражённой коже. – Дальше пощады не жди. Больше я сдерживаться не буду. Дин понятия не имел, что за херню использовал на нём Кастиэль, но было чертовски больно. Когда Кастиэль ударил снова, Дин понял, что предыдущие десять ударов были сраной разминкой. Он дёрнул за четки, пытаясь вжаться в камень алтаря, но отклониться от экзекуции не удалось. Орудие уже не казалось острым, как раньше, но легче от этого не стало; Дин был практически уверен, что на ягодицах останутся огромные рубцы. Испарина покрыла всё тело, и Дин напряжённо дёргался от каждого звука, что издавал Кастиэль. Он успел так настроиться на волну Кастиэля, что у них как будто была эта неземная - божественная - глубокая связь, невидимая ни для кого, кроме них самих. Кастиэль бил его снова и снова, и всё, что осталось у Дина - это боль, тупая, пронизывающая, глубокая боль. Дин чувствовал малейшие изменения в ритме и до крови прикусил губу, когда резкий удар пришёлся ниже ягодиц - по бёдрам, где кожа была особенно нежной и чувствительной. Нервы Дина были натянуты до предела и, казалось, могли лопнуть в любой момент. Сердце бешено колотилось об алтарь сквозь клетку рёбер, и, хотя Дин по-прежнему был заперт в собственном теле, его чувства и эмоции широко раскрылись. Бёдра горели от боли, но каким-то образом всё равно посылали холодные мурашки по напряжённому телу. Подобно животному на заклании, Дин был распластан на алтаре, дрожа пред силой безразличного человека - скорее хладнокровного палача, чем святого ангела. Если боль и правда была сосудом для благодати, то Дин был одержимым. Время остановилось. Всё вокруг замерло, кроме дрожи Дина и слёз, стекающих по его щекам. Его глаза горели, но лишь угольком в сравнении с пожаром, который охватил бёдра и ягодицы. Слюна стекала тонкой струйкой по гладкому камню алтаря. Его пульс всё ещё стучал в бешеном темпе, танцуя в такт отрывистому ритму его сердцебиения, когда Кастиэль оказался перед его лицом. Он приподнял подбородок Дина и заглянул ему в глаза с чем-то похожим на гордость во взгляде. Это согревало, заставляло чувствовать себя достойным, послушным, хорошим, и это был полный пиздец, но Дин предпочёл на время откинуть эти мысли и просто расслабиться и насладиться этим чувством, каким бы мимолётным оно ни было. Кастиэль огладил его щёку, почти нежно, и положил внушительного размера крест на алтарь рядом с ним. Рассмотрев немой вопрос в глазах Дина, он мрачно ухмыльнулся. – Не так-то это просто - нести крест, не так ли? – Дин медленно втянул воздух, не в силах найти подходящего ответа. –Ты прекрасен, Дин. Дин на мгновение зажмурился. Он лежал, дрожащий, блестящий от пота, с покрасневшими глазами. Его зад был в огне, а член казался твёрже камня, в который он упирался. Он чувствовал себя каким угодно, но не прекрасным. – Не знаю, отец, – прохрипел в ответ Дин. – Я чувствую себя вымотанным. Потным, грязным. Не чувствую себя… эм. Прекрасным. Кастиэль смахнул с его щеки очередную слезу. – Зря. Ты прекрасен. Всегда прекрасный Дин Винчестер. Дин промолчал. Мир молчал вместе с ним. Желание двигаться, освободиться от пут полностью покинуло Дина. Вместо этого его затопило смесью покоя и умиротворения, но они быстро сменились желанием. Возбуждением. Он по-прежнему хотел большего, но помнил слова Кастиэля о его гордыне и помнил первоначальную цель всего этого. Дин пришёл сюда за очищением. Затем до него долетела вторая мысль – очиститься он хотел для чего-то. Для чего?.. Чтобы спасти себя. С помощью Кастиэля. Чтобы освободиться от грехов. Конечно, он и иного рода облегчения жаждал. Мысли туманились, толкаясь и цепляясь друг за друга. – Святой отец?.. Прохладная рука на ягодицах снова заставила его напрячься, но медленная ласка вскоре позволила выдохнуть. – Я здесь, Дин. Ты молодец. Мы скоро закончим. Дин вздохнул. Ему нравилось всё делать правильно. Рука Кастиэля скользила по спине Дина, и он чувствовал, как расслабляется. По его телу то и дело пробегали мурашки, от удовольствия ли, от высыхающих ли капель пота. Он двинул плечами и поморщился, но был рад боли - от неё по телу разливалось приятное тепло. Кастиэль ласкал его медленно и осторожно, остановившись на напряжённой точке между лопаток и слегка на неё нажав. Дин скривился от очередной вспышки боли, прошившей его тело. – Путь очищения, благословения может быть труден. Но я вижу твоё желание, твоё стремление исповедаться. В тебе есть семя праведника, – руки Кастиэля двинулись ниже, пока не добрались до ягодиц. – Я вытащу тебя из ада твоего существования и исполню твоё желание. Награжу тебя благодатью, – пальцы скользнули по ложбинке, недвусмысленно надавив на сфинктер. Дин поджал пальцы на ногах, едва заметно качнувшись навстречу пальцам. – Пожалуйста, святой отец, умоляю, я хочу… так хочу… быть достойным… Хочу искупления. Кастиэль надавил сильнее, проникая в его тело вопреки лёгкому сопротивлению. По телу Дина пробежала волна удовольствия, и он громко застонал. Ему хотелось ещё, хотелось больше, и он пытался расслабиться, но это было трудно: щека и зад горели, алтарный камень был холодным, а руки и плечи начали затекать, не говоря уже о ноющем члене. Он хотел все пальцы Кастиэля, он хотел его руку, он просто хотел чего-нибудь ещё, больше, глубже, сильнее. – Ты мне нужен, – словно в бреду прошептал Дин, едва узнав собственный хриплый голос. – Твои пальцы… Руки… Кастиэль вставил палец по самое основание, прежде чем также резко его вытащить. Обвёл костяшкой сфинктер, бессердечно дразня чувствительные края. В его голосе послышалась нотка веселья, напускная мрачность на мгновение рассеялась: – Тебе нужна моя рука? – Нужна, святой отец, – прошептал Дин. Кастиэль снова вогнал в него палец так, что костяшки впились в разгорячённую кожу. – Ты уже прошёл через многое, Дин, и не думай, что я не ценю твое новообретённое рвение, но… – Кастиэль убрал руку, и Дин почувствовал, как сфинктер сжался вокруг пустоты. – Твоё очищение почти завершено, и мне бы не хотелось всё испортить. Я забочусь о твоей душе. Она разорвана на лоскуты, но я соберу её обратно, Дин. Я откажусь от части своей святости, отдам её тебе и очищу от греха. Этой части себя мне не жалко, не жалко ради тебя. Кенозис - это не тот дар, что я дарю каждому своему прихожанину. Скажи, разве ты не признателен? Дин не до конца понимал, к чему всё это. У него, конечно, были подозрения - надежда, что почти заставила его рассмеяться: Дин никогда не был тем, кто уповает на что-то, но, впервые увидев Кастиэля, он обрёл веру. Конечно, мысль о том, что Кастиэль чертовски сексуальный и священник, тоже привлекала, но в нём было что-то ещё, что-то… древнее, первобытное, первородное, что-то... нечестивое, что ещё сильнее влекло к нему Дина. Дин знал, что в Кастиэле есть нечто очень ему нужное, и верил, что тот готов это нечто ему подарить. Кастиэль с силой схватил его за подбородок и прошипел: – Разве. Ты. Не признателен? Дин осоловело моргнул. – Да, отец, да, умоляю… Кастиэль отпустил его и схватил какую-то маленькую склянку. Он держал её в одной руке, другой осеняя Дина крёстным знамением. – Божье создание, маслом святым я изгоняю из тебя дьявола. Да будет грех и гордыня побеждены и рассеяны. Позволь благословению принести пламень очищающий всем, кто его использует. Да наделят направляющая рука моя и молитва Всевышнему святое масло его истинной силой. Повели тьме этой души исчезнуть, и да спасена будет каждая душа - и каждое тело - молящее меня о благословлении. Аминь, – Кастиэль выгнул бровь, выжидающе заглянув Дину в глаза. – Аминь, – поспешно кивнул он. Удовлетворившись ответом, Кастиэль зашёл Дину за спину. – Через меня твои грехи будут отпущены, а тело очищено. Я отдам часть себя, чтобы ты искупил свои грехи, – он провёл по спине Дина, скользя ладонью всё ниже и ниже. – Разве ты не признателен мне за это дар? Кастиэль снова дёрнул голову Дина вверх, ухватившись за волосы. – Не признателен? Жёсткая хватка вызвала у Дина вспышку удовольствия, затуманившее взгляд, и он поспешно кивнул. – Да, святой отец, я благодарен, – Кастиэль отпустил его волосы, но Дин интуитивно понял, что ему следует продолжать. – Я очень благодарен, я так жду очистки. Кастиэль недовольно цыкнул. – Очищения, Дин, – послышался хлопок открывающейся склянки. Затем повисла пауза. – Не удивительно, что ты жаждешь исповедаться. Твоё тело, твоё сознание полны греховных мыслей. Я вижу, как ты выгибаешь спину, с каким нетерпением ты приглашаешь меня войти, заполнить эту… чёрную дыру твоих желаний. – Пожалуйста, святой отец... – каждая клеточка тела Дина буквально дрожала, по-прежнему не известно, от остывающего пота или от чистого концентрированного желания. Возможно, и от того, и от другого. Скользкий палец оборвал его на полуслове, превращая несвязную речь в стон, когда Кастиэль снова толкнулся внутрь. – С-свя… отец, – выдохнул Дин, снова перейдя на стон, когда Кастиэль резко повёл пальцем. Его член был твёрже камня, на котором он лежал, и пачкал алтарь смазкой, и Дин готов был трахнуть хоть чёртову скамейку для молитв, хоть что-нибудь. – Спасение твоей души стоит любых жертв, – Кастиэль снова вытащил палец, и Дин готов был расплакаться от отчаяния. Его плечи болели, член пульсировал, и ему нужен был член Кастиэля внутри него ещё вчера. Он замер, почувствовав что-то твёрдое между ягодиц, и - наконец-то! - ощущение, как головка чужого члена скользит вверх-вниз по ложбинке, было воистину божественным. – Да, пожалуйста, отец, – Кастиэль проигнорировал его горячечный шёпот, схватив Дина за бёдра и резко войдя в его тело. Дин издал полузадушенный испуганный стон, который перерос в крик, когда Кастиэль также резко вышел, только чтобы мгновением позже снова войти до основания. Каждый толчок дарил наслаждение, но вместе с тем ярко напоминал о предыдущей экзекуции. Ягодицы и бёдра горели пуще прежнего; скорее всего, уже проступившие рубцы щипало от пота, но Кастиэль не обращал внимания ни на них, ни на крики Дина. – Посмотри на себя, Дин. Разложен на алтаре в желании услужить, подчиниться Его воле. Дин хотел подчиняться Кастиэлю, а не какому-то Ему. Кастиэль крепче сжал пальцы у Дина на бёдрах, дёрнув его на себя. Чёрт возьми, да. В голове Дина вихрем пронеслись все известные ему ругательства, но он ещё помнил, как Кастиэль относился к подобной лексике, и не хотел вновь запятнать свой рот в его глазах. Но то, чего Кастиэль не слышал, не могло ему навредить. А член Кастиэля ощущался неебически хорошо. Он заполнял его тело просто идеально, и Дин крепко сжался вокруг него; услышал довольное рычание и сделал это снова. Тот факт, что хладнокровный фасад Кастиэля мог треснуть, что Дин играл важную роль в удовольствии Кастиэля, возбуждал как ничто иное. Хватка на бёдрах Дина сжалась, будто тиски. Скорее всего, останутся синяки, но это проблема завтрашнего дня. Прямо сейчас Дин качался на волнах божественных ощущений. – Да, да, вот так, отец, пожалуйста, – Дин сжал чётки дрожащими пальцами до побелевших костяшек. С каждым толчком Кастиэль отправлял очередную волну боли по его телу; его зад горел злоебучим адским пламенем, бёдра ныли и дрожали от напряжения. Столь же сильный жар, хотя и другого рода, он чувствовал в груди, где сердце грозило взорваться; и в паху, где член был готов лопнуть от напряжения. И с каждым толчком Кастиэля концентрированное удовольствие прошивало его тело. Он сжимался вокруг члена непроизвольно, ритмично, чувствуя себя целым, настолько целым, что пальцы поджимались от восторга, и этот восторг внутри него нарастал с каждой минутой, грозя снова разорвать в лоскуты его едва склеенную душу. Он зажмурился. Должно быть, он уже попал в рай. Трахаться со священником было великолепно - хотя и являлось тем ещё извращением - но тот факт, что это был Кастиэль, подливал священного масла в божественный огонь. Сильный шлепок по ягодицам заставил его вскрикнуть и широко распахнуть глаза. – Блять, как же в тебе хорошо, Дин. Ты был создан для этого. Всё твоё существо жаждет этого очищения. Этот храм широко раскрыл свои двери, готовый принять святейшее из благословений, – Кастиэль сжал ягодицу Дина так, будто она была его личным врагом. Он не сдерживал рваных глубоких толчков и удивительно точно попадал по простате с каждым движением бёдер, и Дин чувствовал, как поднимается всё выше в небеса. Боль смешалась с удовольствием, и этого было одновременно слишком много и слишком мало. Дин вскрикнул, когда Кастиэль впился ногтями в раздражённую кожу, но Кастиэль продолжал иметь его в том же темпе, как будто ему было на всё наплевать, и это заставляло Дина лишь плотнее обхватывать его плоть внутри себя. – Да, вот так. Впусти боль, позволь ей тебя очистить, – Кастиэль тяжело дышал. – Блять, какая же шикарная задница, – он увеличил темп, с каждым толчком двигая Дина по гладкому камню. Бёдра Дина пульсировали тупой болью, впиваясь в скамью; соски больно тёрлись об алтарь, щёки горели от возбуждения и стыда. Дин не мог вспомнить, когда в последний раз он был настолько счастлив. Кастиэль в очередной раз задел его простату, и Дин почувствовал знакомое напряжение внизу живота. Его стоны слились в одну мелодию с рычанием Кастиэля, и она, как подозревал Дин, доносилась до ушей ангелов в Раю. Особенно глубокий толчок заставил Дина шокировано выдохнуть «Ебать», и он тут же поморщился, когда его ещё грубее вжали в алтарь. Ладонь легла на спину между лопаток, и Дин почувствовал касание тяжёлого распятия к коже, когда Кастиэль наклонился ближе. – Следи за языком, а не то мне придётся заставить тебя замолчать, – прошипел он в ритме возобновившихся резких толчков. Дин пытался - правда пытался - но на него в очередной раз накатило осознание, что католический священник втрахивает его в алтарь прямо посреди храма - и если о подобном не стоило кричать, то Дин не понимал, о чём вообще стоило. Он чувствовал, как мягкая ткань сутаны касается его ног, и этот вихрь боли и удовольствия, бушующий внутри и снаружи, грозил уничтожить Дина, стереть его душу с лица этой грешной земли. Это было непередаваемо приятное ощущение - Дин уже давно хотел от Кастиэля чего-то подобного - но они были в сраной церкви, под всевидящим оком Бога, его Сына, Святого Духа и лично двоюродных братьев Дина, поселившихся на небесах - и он должен, обязан был чувствовать себя плохо. Должен был. Но не чувствовал. Член Кастиэля бил точно в цель, и Дин не знал, направлял ли Кастиэля сам Господь, но он был неумолим, как всё небесное войско. Вскоре даже боль в плечах, напряжение в запястьях и жжение в сосках отошли на второй план: всё, что сейчас имело значение - это плоть Кастиэля внутри него, жгучая боль, которую приносило каждое прикосновение к ягодицам и бёдрам, и сладкое удовольствие, бегущее по венам. Дин и правда был лишь сосудом для удовольствия Кастиэля, и от этого сладко подламывались колени. Последние капли сознания утекали по мере того, как Кастиэль увеличивал амплитуду толчков. Кастиэль был богом, требовавшим жертвы, а Дин был простым смертным, более чем готовым пролить за него кровь. Ему нужно было вырваться, убежать, скрыться; но идти было некуда, и негде было спрятаться. Он был прикован к алтарю не цепями и верёвками, но собственным желанием очиститься и услужить. Кастиэль шлёпнул его по ягодицам, и Дин судорожно сжался ещё крепче. – Ты готов, Дин? Готов ли ты принять меня душой так же, как готово твоё тело? – Кастиэль схватил Дина за бёдра, вынуждая подмахивать толчкам всё быстрее и быстрее. Снова и снова Кастиэль истязал его простату отточенными движениями бёдер, безжалостный океан готов был накрыть Дина в любой момент, и он искренне молился, чтобы этого было достаточно, чтобы его душа и правда очистилась. Головка его члена была практически бордовой, налившейся кровью, он был так близок к концу… Жизни или мира - без разницы. Всё, что он знал, подаваясь навстречу Кастиэлю - что он близок к собственной погибели. Сдастся ли его сердце от бешеного пульса, или он кончит на алтарь - его в любом случае ждёт смерть, маленькая смерть, после которой Дин уже не будет прежним. Всё, что он знал - Кастиэль внутри него, и это чертовски приятно. Кастиэль почти закончил; его хватка превратилась в стальные тиски, будто он хотел проникнуть в Дина и сквозь кожу тоже. Зерно божественности рассыпалось и перемешалось с плотским, смертным; возможно, ему удастся принести что-то светлое, что-то новое и прекрасное в этот мир. Дин отчаянно просил, умолял всех, кто его слышал, чтобы это чувство, этот момент, это ощущение никогда не заканчивалось. Молитва раскрыла не только его душу, но и рот. – О, боже, ох, блять, Кас… Кас…– горячечный шёпот, за которым Дин не сразу понял, что Кастиэль перестал двигаться. Дин поморщился, когда жестокие пальцы впились ему в скальп, запрокидывая голову назад. – Я же велел тебе следить за языком. Он тут же его отпустил. Дин был так чертовски близок к финишу, но страх вмиг сковал его тело - мысль, что он не смог выполнить такую простую просьбу, что он подвёл Кастиэля, была непостижима. Непоправима. Звук рвущейся бумаги эхом пронёсся во внезапной тишине. Громкий стук раздался прямо у его уха, и Дин, медленно развернувшись, увидел книгу: тёмный корешок, золотое тиснение. Библия. Голос Кастиэля был острым, как лезвие бритвы. – Я же сказал вести себя тихо. Открывай, – безжалостные пальцы сжали его челюсть. Дин повиновался, открыв рот насколько возможно широко, и понял, что Кастиэль суёт туда страницы Библии. Кастиэль резко ударил Дина по щеке и тут же прижал ладонь к его губам. – Ни единого грёбаного слова, – он отстранился, но руки не убрал. Теперь всё было по-другому. Кастиэль снова принялся двигать бёдрами, ударяя по простате со ставшей привычной точностью, будто никогда и не останавливался. – Мне следовало сделать это раньше. Дин замычал вокруг мятых страниц, но Кастиэль только сильнее надавил на его губы. Волна вожделения ещё большего, чем раньше, захлестнула Дина, и он крепко сжался, заработав в награду протяжный стон Кастиэля. – Мне следовало сделать это раньше, Дин. «Прежде чем говорить, необходимо прислушаться, что говорит Бог в тишине твоего сердца». Так что, – Кастиэль с силой толкнулся в его тело, – заткнись к хуям, – ещё толчок, – и услышь голос Бога. Всё тело Дина ниже талии было как один сплошной оголённый нерв, от глубокой пульсации внутри до малейшего касания к коже. – Вот в чём твоя истинная красота. Не в теле, а в служении Господу нашему. Дин уставился в алтарный экран, но видел лишь расплывчатые яркие пятна. Статуя Иисуса напрочь отказывалась приходить в фокус. Бог, в котором он действительно нуждался, был у него внутри. Буквально. Кастиэль крепче сжал его челюсть, и Дин на секунду испугался, что он её вывихнет. Его взгляд, цепкий и кровожадный, как у ястреба, был устремлён на Дина, и Дин - обнажённый, загнанно дышащий, потный и обездвиженный - очень чётко ощущал себя жертвой перед своим палачом. Палачом с жестокой, бессердечной улыбкой. – Тебе это нравится, – он ещё сильнее качнул бёдрами. – Нравится, когда тебя ставят на место, – резко выдохнул Кастиэль, по-прежнему держа ладонь на его губах. – Ты никто по сравнению со мной, Дин. И даже если я очищу тебя от грехов, не сомневайся... – он выпустил челюсть Дина из хватки, – ты мой. Душа, тело. Ты принадлежишь мне. Дин напряжённо сжался на долю секунды, прежде чем до него дошёл смысл слов. По телу прошла судорога, и это, наверное, было даже хорошо, потому что Кастиэль над ним полузадушенно выдохнул «блядь»; но Дин слишком глубоко ушёл в блаженный шок, чтобы обратить на это должное внимание. Вместо этого он выгнул спину и позволил себе насладиться глубокими размеренными толчками. Рука Кастиэля спустилась ниже, с силой сжав шею Дина. Дин никогда раньше так бурно не кончал. Горячая сперма вырвалась из его тела вместе с протяжным криком, заглушённым намокшими, горькими страницами Библии. Кастиэль уверенными движениями пальцев вытащил у него изо рта освящённую божественной мудростью бумагу. У Дина в голове промелькнула бессвязная мысль, что теперь его рот воистину благословлён, но дрожь напряжённых бедёр и член, всё ещё выстреливающий остатками спермы, вернули его в реальность. Когда Кастиэль вышел из раздражённого растянутого отверстия, Дин вымученно застонал. Ловкие пальцы развязали чётки на его запястьях. Дин будто плыл в тумане. Или парил в облаках. На долю секунды он задался вопросом, не пытается ли его разум сбежать на Небеса, но возобновившийся кровоток в руках вернул его обратно к Кастиэлю. Она всё ещё была здесь - эта необъяснимая, глубокая связь; эта потребность, желание, необходимость связать своё существование с Кастиэлем. Может быть, Кастиэль составлял его проклятие, но пока что дарил Дину только спасение. Возможно, смог вымолить для него Рай. – Преклони колени и прими благодать, и да очистишься ты от плоти моей. Дин поморщился, неловко подвигал руками и почувствовал новую волну колючей боли. Его плечи были не в восторге, но тело в целом чувствовало себя живым как никогда. Энергия клокотала и трещала под кожей, будто он приручил грозу. Может, это и была та самая благодать. Его взгляд скользнул по лицу Кастиэля, и Дин тихо вздохнул. Слишком уж, дьявольски прекрасен, чтобы быть священником. Слишком чертовски неотразим. Кастиэль едва заметно ухмыльнулся, как будто знал, о чём думал Дин. – На колени. И склони голову. – Да, святой отец, – даже после всего, что случилось, от этого приказа по телу Дина пробежали мурашки. Он опустился на колени. Под коленями был холодный камень, но Дин отдавал себя в жертву божеству из плоти и крови, а не из камня. Сутана Кастиэля выглядела нетронутой, безупречной, как и мужчина, её носивший. Дин опустил взгляд в пол и принялся ждать. Он слышал, как сбилось дыхание Кастиэля, распознал звук скольжения ладони по напряжённой влажной плоти. – Смотри на меня, – приказал Кастиэль, и Дин моментально подчинился. Член Кастиэля был твёрд, и воспоминание о его весе солью осело на языке. Желание всё ещё клубилось внизу его живота, несмотря на успевшую подсохнуть сперму на коже, но Дин понимал, что Кастиэля сейчас больше интересовало его лицо. В глазах Кастиэля горела похоть; она делала его сапфировый взгляд горячим и заставляла Дина ёжиться от возбуждения. Хотя Дин вывернул себя наизнанку перед Кастиэлем, ему всё равно казалось, что о чём-то он умолчал. В свободной руке Кастиэля он заметил тонкую пластинку, похожую на просфору - хлеб для причастия. – Святой сосуд да будет вместилищем для воли Господней. Этот хлеб благословит изнутри, там, куда не смог пробраться я, – его голос казался ещё ниже, грубее, он буквально сочился желанием. – Открой рот. Пульс Дина участился, и он, облизнув губы, подчинился. Кулак Кастиэля замедлился, и он кончил поверх лепёшки. Нахмурив брови, Дин наблюдал, как Кастиэль смахнул последнюю густую каплю спермы на хлеб, прежде чем снова заправить себя в штаны. Прищурившись, он окинул Дина оценивающим взглядом. Щёки Дина вспыхнули стыдом, когда до него дошло, что Кастиэль собирается сделать. – Ты прекрасен в своём повиновении, Дин, – Кастиэль посмотрел на Дина сверху вниз и грубо сунул кусок хлеба между его губ. – Ешь. Хлеб для причастия не имел практически никакого вкуса, помимо горьковато-солёного привкуса спермы Кастиэля. Внутри Дина клубками начало сворачиваться возбуждение, а за ним последовала волна стыда. Он не должен заводиться от чего-то столь порочного и нечестивого - Дин прекрасно это понимал, но тело было быстрее благоразумия. Дин всё проглотил и тихо вздохнул, услышав шёпот Кастиэля: – Молодец. А теперь одевайся. Дин двигался слегка заторможено, неловко, будто только проснулся. Ноги затекли от долгого стояния на коленях на каменном полу, но он всё равно поднялся и натянул на себя одежду. Кастиэль следил за ним молча, с нечитаемым выражением лица. – Ступай с миром. Теперь Дин мог говорить, но после всего произошедшего слова казались несущественными. Одежда на коже ощущалась чужой. Малейшее движение напоминало Дину об алтаре и о том, как Кастиэль клеймил его, изнутри и снаружи. Он поморщился; ткань казалась слишком грубой против его чувствительной кожи, особенно на ягодицах. Его плечи всё ещё болели, и даже мягкое трение рубашки о по-прежнему возбуждённые соски не заглушало боли. Дин зашагал по проходу между скамейками. У самых дверей он обернулся, чтобы взглянуть на алтарь. Свечи оплавились почти до основания, но всё ещё освещали пространство. По телу Дина пробежали мурашки. Кастиэля нигде не было видно. Как будто его поглотила тьма; как будто его в этой церкви никогда и не было. Только прощальные дары, горящие на коже Дина, напоминали ему о реальности Кастиэля. Он был настоящим. Они были настоящими. Сумерки сменились непроглядной темнотой ночи, и она, казалось, наступала даже быстрее, чем отступало солнце. Дин открыл дверь храма медленно и осторожно, не желая потревожить тот хрупкий мир, что сложился у него внутри. Каждый шаг прочь от церкви - всё дальше от Кастиэля - отзывался тупой болью воткнутого в сердце кинжала. После каждой ночи наступает рассвет. Свет всегда найдёт дорогу сквозь тьму. Мысль легла Дину на сердце сладкой молитвой. Воскресенье следующей недели никто не отменял. Кастиэль будет здесь. Он придёт. Он всегда приходит на зов Дина.