Маленькие перемены

Была ли она рада его видеть? Вопрос на миллион долларов. Розочка не могла припомнить случая, чтобы она не была рада видеть Цветана. Она знала все его разновидности. От пухлого карапуза в песочнице до раздражительного подростка, валяющегося на задней парте на уроке английского. Был ворчливый Цветан, которого она встречала каждое утро за завтраком, и не менее ворчливый Цветан, который возвращался домой каждый вечер. А ещё был Цветан посередине. Цветан, чей сухой юмор пробивался сквозь трещины вечного цинизма, словно полоски солнечного света сквозь посеревший занавес. Цветан, который был готов играть с ней в глупые игры, подбадривая с приглашающей ухмылкой. Цветан, который всегда существовал, но требовал дополнительных усилий, чтобы до него докопаться. Но эти усилия всегда того стоили. Затянутый неподалёку тенью Цветан изо всех сил постарается заставить её улыбнуться. Розочка это знала. Потому что он был именно таким человеком, в которого она очень, очень сильно влюбилась. Но проблема была в том, что теперь он это знал. Он знал это чертовски хорошо, и от одной мысли об этом у нее внутри всё сжималось. Розочка не хотела отталкивать его, всё всегда было наоборот. Но сейчас, Боже правый, сейчас… После Ручейка она уже по уши увязла в менталитете «я — дура». Ей не нужно было добавлять небрежно выполненное признание в любви к нескончаемому списку ошибок, за которые она себя ругала. Разорвав зрительный контакт так, словно он причинял ей физическую боль, и уткнувшись лицом в колени, она обнаружила, что не может снова поднять глаза. «О, да. Ты прям гений, Роза. Может, если не шевелиться, он забудет, что ты здесь». Если быть до конца честной, она могла бы назвать это попыткой съёжиться. Весь её мир в этот момент состоял из прохладной стали у спины и стрекота невидимых сверчков. Ритмичную атмосферу нарушали только его шаги, пока он пересекал придорожную полосу. Тихий шорох, негромкое ворчание и, когда он устроился рядом с ней, вздох. Его легкий, но вполне различимый запах причудливо отразился в прохладном от свежести воздухе, и Розочка сразу почувствовала удивительное облегчение. Существовала совершенно очевидная разница между вызывающими тревогу мыслями о Цветане и… ну, реальным присутствием Цветана. Присутствие, которое в данный момент ничего от неё не требовало. Она всё ещё не хотела поднимать взгляд и не желала произносить ни слова. Но, черт возьми, если Цветан встанет и уйдёт, она схватит его пахнущую домом куртку и будет держаться до последнего. «А потом что? Утащишь его за собой?» При этой мысли у неё в горле встал комок, и Розочка срочно переместилась. Не смея поднять голову, она поспешно отодвинулась от него на некоторое расстояние и с досадой поняла, что расстояние перекрыло доступ к его запаху. Она снова вдыхала незнакомость. Цветан ничего не говорил. Розочка задумалась, насколько он устал. Было уже очень поздно, а бедняга выследил её импульсивную задницу, притащился аж до Тролль-Тауна и нашел её свернувшейся в клубок на обочине, словно выброшенный мешок мусора. Не говоря уже о телефонном звонке, который она ему устроила. Его наверняка уже тошнит от её дерьма. — Итак. Кончился бензин? — Он наконец заговорил голосом чуть громче шёпота, но Розочка улавливала каждое слово с кристальной чёткостью. Возможно, из-за нервного ожидания, когда же он откроет рот. — Мм. — Знаешь, я тут проезжал мимо заправки неподалёку. Не знаю, ехали ли мы с тобой одним маршрутом, но… — Мы ехали одним маршрутом, — пробурчала Розочка, подняв голову, чтобы её голос не заглушался. Она была не в том настроении, чтобы повторяться. Она подпёрла подбородок коленом и устремила взгляд вперёд. — Я проехала ту же заправку, что и ты. Я просто плохо соображала. Не заправилась, когда следовало… В уголке её глаза что-то поднялось и опустилось. Пожал плечами, наверное. — Бывает. Но оно и к лучшему, никогда не знаешь, какая хрень может на заправках средь ночи твориться. Помнишь чувака, которого мы там встретили? — Ага. — Я ещё собирался его палкой убить… — Ага. Он ждал, пока она вмешается. Историю о столкновении Цветана с ветреным парнем у бензоколонки Розочка часто пересказывала с большим энтузиазмом. Но Розочка не собиралась болтать без умолку. По крайней мере, не об этом. Это происшествие уже не казалось таким уж смешным. На мгновение повисла тишина. — Д-дом твое… домой. Ты ведь туда направлялась? — Да. — Тогда, эт самое, я-я могу тебя отвезти. Можем прямо сейчас поехать, просто взять… — Нет. Она услышала, как в горле Цветана зашевелились слова. Придушенный звук, который он издал, почти вызвал улыбку на лице. Но как только она открыла рот, чтобы объяснить, микроскопическая капелька юмора исчезла. — Я не… Я… Я хотела вернуться домой. Но я не могу. Просто не могу. — Не можешь? — Не могу. — Э, — засомневался Цветан, явно озадаченный отсутствием материала для работы. — Ладно. Ты… хочешь поговорить о том… почему не можешь…? Розочка вдохнула, собираясь с мыслями. Но от одного только «Я…» её голос захрипел и опасно дрогнул, так что её челюсть сразу же сомкнулась. Она покачала головой. Взгляд Цветана на мгновение задержался на ней, прежде чем он кивнул. — Хорошо, Розочка. Может ли кто-нибудь из богов помилосерднее объяснить, почему нежного шепота её имени оказалось достаточно, чтобы она оказалась на грани слёз… снова? Никто не разговаривал, ночь продолжалась. Розочка ёрзала, постоянно поправляя объятия вокруг ног. Цветан дышал ровно и, к её растущему волнению, очень, очень терпеливо. Он будет ждать её вечно, да? К счастью для него, вечность не наступит, потому что Розочка, судя по всему, никогда не могла заткнуть свою огромную, вечно треплющую пасть. — Цветан, моего колокольчика больше нет. Молчание. — Знаю. — Нет, не знаешь! — пронзительно сказала она, прежде чем её голос упал до дрожащего бормотания. — Ручеек… я хотела… я дала… н-но он… — Продал его, — кивнул Цветан. — Я знаю. Я знаю, что случилось. Тебе не нужно… ну, знаешь… углубляться. Все в порядке. Розочка встретилась с его серьёзным выражением лица, хоть и мимолетно. Она растерянно моргнула. — Откуда ты…? — Она затихла, пока воспоминания постепенно всплывали в памяти. Легкое пожатие плечами Ручейка и его бесстрастный тон, когда он излагал горькую правду. Боже, она буквально видела себя со стороны. Стоит и таращит глаза, словно тупая дошкольница, которая не может понять, что ей объясняют. Ну и образ. Как будто она была такой все это время. Может быть, даже всю чёртову жизнь? Её плечи жалко опустились. — Красивенько же меня обвели вокруг пальца, а? Ведь сразу же надо было понять, что он меня использует. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда, да? — Розочка… Она издала хриплый смешок. — Боже, а помнишь, как я расстроилась, когда думала, что ты считаешь меня глупышкой, а была вся такая: «Не-е-е-ет, это непра-а-авда…». — Она насмешливо взмахнула руками, искажённо и плаксиво изображая собственный голос. — Вот оно как бывает! Цветан раздраженно зашипел и потряс её за плечо со словами «Эй! Эй!», пытаясь хоть как-то установить прямой зрительный контакт, который Розочке сейчас давался с большим трудом. — Я что тогда сказал? Я сказал, что ты не глупышка, ведь так? Розочка неестественно растянула губы и пусто улыбнулась, оглядывая окружающее пространство. — Тогда какого хрена мы здесь делаем, Цветан?! Умный человек разве уедет из города посреди, блядь, ночи? Забудет наполнить бак и застрянет на обочине?! — Она…! — Цветан понял свою ошибку, вздернув бровь. — Ты… ты через многое прошла. Вся эта история с Ручейком и… — Именно поэтому я, блядь, и тупая! — Розочка почти кричала. — Он обманул меня, Цветан! А я… — Её челюсть сжалась. — А-а я купилась на каждое слово. — Да блин, Розочка, — тон Цветана становился всё более нетерпеливым. — Просто ты такой… Её шея была решительно зафиксирована на месте, а подбородок опущен. Внезапный рык. — Да посмотри же ты на меня, мать твою!!! Ошеломленная его вспышкой, Розочка вскинула голову. Тот выпучил глаза, похоже, ошеломив даже самого себя. Он открыл было рот, чтобы извиниться, но Розочка резко кивнула, и его губы сомкнулись. Между ними промелькнул понимающий взгляд, подытоживший весь обмен мнениями за несколько секунд. Розочка молча простила его за то, что он повысил голос. Цветан молча её поблагодарил. Томительная неуверенность прошла, и выражение его лица ожесточилось. — Просто… — Цветан прочистил горло. — Просто ты такой человек. Ты доверилась Ручейку, потому что… — Потому что я, Цветан, не умная, — просто заявила та. — Я всегда это знала, и мне не нужно, чтобы ты это отрицал, лишь бы утешить меня. Я что, не могу спокойно поныть, какая я дура, без того, чтобы ты мне бредни совал? «Ничё се. Четырнадцать часов назад сказала парню, что любишь его, а сейчас что? Жуешь бедному парню голову. Да ты просто капец ходячий». — Я… — Цветан выглядел ошеломленным. — С-справедливо, наверное, но… можно я хотя бы своё мнение выскажу…? Вежливый отказ уже хотел слететь с её языка, но стоило ей поднять глаза, как оказалась поймана. Один-единственный взгляд в серьёзные голубые глаза, и Розочка смогла лишь вздохнуть, смирившись. — Ладно. — Только не перебивай… — Ладно. — Это важно… — Хорошо. — Розочка, — сказал он слегка раздосадованным голосом. Голосом, который вернул её в сонное утро среды после того, как она немного пересыпала сахару в хлопья Цветана. — Ты перебиваешь меня, хотя я попросил этого не делать, но я знаю, что ты делаешь это только для того, чтобы побесить меня, так что буду благодарен, — подчеркнул он, дразняще ткнув пальцем ей в висок, — если ты перестанешь. В уголках её губ заиграл юмор, и, судя по тихому хихиканью Цветана, он изобразил очень крошечную улыбку. — Я вся внимание, дружище. Цветан поспешил занять более удобное положение. Он задумчиво провел пальцами по волосам, и Розочка с интересом наблюдала, как на его макушке неаккуратно укладываются жирные вороные волосявки. Он развёл руки в стороны, словно собираясь начать говорить, но быстро опустил их, снова и снова обдумывая свои слова. Розочка ждала, обдумывая любое умное замечание. — Ручеек был твоим другом… — наконец произнёс он. Предложение прозвучало медленно и осторожно, будто он боялся, что в самую последнюю секунду отступит. — Много лет. Неудивительно, что ты ему доверяла. Откуда тебе было знать, что он так поступит? — Ну… он делал это довольно очевидно. Цветан пожал плечами. — Ты не хотела видеть в нём ничего плохого, вот и не видела. Ты такой человек. Слабый смех. — Ага. И как много хорошего мне это принесло. — Да, наверное, принесло, ведь… — Цветан, дружище. — Он встретился лицом к лицу с бесстрастным выражением лица Розочки. — Это был сарказм. Шок длился секунду, а затем веки Цветана быстро захлопали, его изумление проявилось во всех чертах лица. — В-вот дерьмо. Меня… меня что, так же трудно читать, когда я это делаю? Потому что если да, тогда я беру назад все заумные комментарии, которые когда-либо отпускал, когда ты его не замечала. — Если покопаюсь в себе, то, думаю, смогу тебя простить, — сухо ответила Розочка. — Окей, хорошо. — Он кивнул, то ли не замечая, то ли откровенно игнорируя её закатывание глаз. — Короче, это… это то, что ты делаешь. Ты всегда так делала. Розочка могла только смотреть на него, недоумевая. Он пояснил: — Ты встречаешь людей и сразу же решаешь, что будешь считать их хорошими. Это не… Это не плохо. Д-до… до сих пор это приносило много пользы. — Голос Цветана понизился, он продолжил говорить, уставившись в колени. — Ты подарила многим людям надежду на то, что они не так ужасны, как им кажется. Он сделал паузу, задумчиво пожевав нижнюю губу. Затем повернулся к ней, его рот сжался в тонкую линию, а яркие глаза были почти непомерно искренними. — Дело не в том, что ты тупая, честно. Просто ты так стараешься не замечать плохого и видеть только хорошее и… — Маленький, определенный кивок. — Это хорошая часть тебя. Очень хорошая часть. Хотя в груди разлилось едва заметное тепло, Розочка всё равно цеплялась за скептицизм. Она решительно покачала головой. — Если она такая хорошая, то почему это произошло? Цветан издал тяжелый вздох. — Потому что, Розочка, иногда всё бывает охуенно хреново. — И-и-и сорян, не вкурила. — То, что у тебя есть… ну… оно хорошее. Очень хорошее. Н-но некоторые люди могут использовать это против тебя. — Ага, — поджала губы Розочка. — Было такое, было. Не так давно, если подумать. — Но… Наверное, в жизни всегда так. — Цветан покладисто пожал плечами. — У каждого из нас есть… частички себя, которыми другие люди могут воспользоваться. Чёрт, у некоторых из нас их целая куча. — Ну тогда проблема решена, — прощебетала она преувеличенно весёлым тоном. — Нужно найти все слабости и избавиться от них, пока какой-нибудь мудак не… — Розочка, нет. — Розочка, да! — Я не это хотел сказать. — Чертовски похоже на то. Цветан откинул голову назад с тихим стоном. — Я хотел сказать… зачем тебе менять что-то в себе, причём что-то хорошее, только потому, что некоторые этого не заслуживают? Ты ж не виновата, что дерьмовые люди существуют. — Может быть, затем, что не хочу, чтобы меня вновь кинули, Цветан. — Розочка, — негромко сказал он. — Ручеек не должен был так поступать. Он не должен был заставлять тебя стыдиться этой части тебя. Я лишь хочу сказать, что… даже если кто-то и поимел тебя из-за неё, все равно, учитывая все то хорошее, что она принесла до сих пор… — На его лице промелькнула нерешительная надежда. — Я думаю, что это то, чем ты должна гордиться. Розочка поморщилась. Она хотела согласиться с его словами, очень хотела. Но ее образ мыслей «Стану только веселей» был вытеснен, нет, полностью расплющен, пока она не потеряла всякую надежду. И теперь всё, что она могла делать, — это отбиваться от ответных реплик, чтобы не дать своему маленькому расплющенному «я» вынести ещё больше трудностей. — Так что? — спросила она, сначала тихо, но потом её голос окреп. — Ты хочешь, чтобы я продолжала нести эту доверчивую хрень каждому встречному? По мне, так это просто ещё не случившаяся катастрофа. Розочка прислонилась спиной к стальному столбу, сложив руки на груди в инстинктивной защите. — Черт, подойдёт ко мне чувак, скажет: «Дратути, мисс, я инспектор по кошелькам», и бум! Я отдаю всё, что у меня есть, со своей широкой, тупой лыбой. Ты мне это хочешь сказать, Цветан? Ты хочешь, чтобы я всегда была такой? Цветан ткнул указательным пальцем в её сторону, компрометирующе кивнув. — Ладно, согласен, хорошая мысль. Но нет, я не говорю, что ты должна доверять каждому встречному на все сто процентов. Я просто думаю, что… что бы ни случилось, ты всегда будешь видеть в людях лучшее. И не думаю, что вся эта история с Ручейком это изменит. Розочка не смогла удержаться и фыркнула. — И почему же ты так в этом уверен, дружище? — Не знаю. Оптимизм, наверное? Наступило недолгое, но задумчивое молчание, пока его слова висели в воздухе. Тонкая нотка гордости, которую Розочка почувствовала, не осталась незамеченной. — Почему ты? — пробормотала она, изучая его боковой профиль в полушутливом поиске ответа. Цветан не озвучил вопрос, а просто посмотрел на неё с явным замешательством. — Почему именно ты пытаешься быть оптимистом? Неужели это для тебя так важно? — Ну да, — ответил он, как будто это было очевидно. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы ты посерела. Хотя его ответ прозвучал естественно, он явно сболтнул лишнего. В бледном свете луны она заметила легкий румянец на его лице. — Ай, блять! — Цветан раздосадованно сжал кулак и постучал им по лбу. — Я-я не… прости… — Прости? — Она наклонила голову в полном недоумении, а её пальцы инстинктивно сжались вокруг его запястья. Она опустила его кулак на колени. — Цветан… я не… не извиняйся, но, типа… я не думаю, что понимаю, что ты имеешь в виду… — И хорошо. Забудь. — Не, мне интересно. — Балансируя на кончиках пальцев, Розочка наклонилась вперёд, чтобы заглянуть ему в лицо. — Просвети меня. Что ты имеешь в виду под «посерела»? Цветан неохотно застонал. — Просто… когда я думал об этом, у меня в голове всегда звучала именно эта терминология… — Думал о чём? — Это… ну, п-после того как… — Он силился ответить, судорожно сжимая пальцы, прежде чем наконец выпалить: — Грустный! Э-это просто значит, что ты грустный, окей? «…Хм». С недоуменным прищуром Розочка медленно кивнула, открыв рот, чтобы заговорить, но тут Цветан продолжил. Он озабоченно разглядывал дырку на джинсах. — Но… это типа… это не… это не обычная грусть. Например, не типа когда в фильме умирает собака или… — Трагедия, — прошептала Розочка. Цветан кивнул. — Знаю. Но это… это такая грусть, которая затягивается, понимаешь? Тебе кажется, что никогда не сможешь от неё избавиться. Она очень дерьмовая, и тебе кажется, что серость — это всё, что ты есть, всё, что у тебя внутри, просто… — Он сделал паузу, его плечи опустились. — Всё серое… Наступило молчание, когда осознание этого факта яростно заколотилось в сердце Розочки. Последние несколько недель были… тяжелыми. И хотя она не могла толком выразить свои чувства, Цветан с точностью их передал в нескольких простых словах. Визуальный образ безжизненного серого цвета, покрывавшего её тело, искажавшего её мысли и затмевавшего её мир, теперь запечатлелся в её сознании, словно тошнотворная галлюцинация. «О Боже, пожалуйста, нет. Не сейчас». — Я думаю, что… — прошептала она, и слова застряли у неё в горле, а рот неконтролируемо дёрнулся. Не то второе дыхание, которого она хотела. — Так и знал, что тебе не понравится, — прокомментировал Цветан, не заметив, поскольку глядел на колени. — Звучит как твой ночной кошмар, да? «Да. Ещё как звучит». Наружу вырвался мельчайший всхлип, словно эхо за несколько секунд до схода лавины. В этот момент последняя капля воли Розочки оказалась сломлена. Цветан вскинул голову, но его панические черты лица расплылись от внезапного прилива слёз. — Что? Что такое?! Мозолистые и дрожащие ладони схватили её за руки, и она рухнула вперёд. Неделями сдерживаемое опустошение полилось большими жирными каплями ей прямо на колени. — Я старалась! — смогла пропищать она. — Я очень старалась, правда, но становилось всё хуже и хуже, и я была совсем не я, и я думала, что это никогда не пройдёт, и я не могла быть счастливой, и я игнорировала это и продолжала пытаться… Ее лепетание резко оборвалось из-за отчаянной потребности в кислороде. Она глубоко вдохнула, её дыхание стало прерывистым, так как тревога сжимала сердце и разум. — Я не могла… — Её голос дрогнул. — Быть счастливой… когда пыталась быть… я не могла… Розочка не помнила всего, что говорила, бессмысленные слова сыпались сами собой, словно для того, чтобы заполнить неловкую тишину. Цветан явно последовал её примеру и не говорил ничего особо глубокого, лишь поглаживал её руки и нежно повторял: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо…» Его ладони обдавали её кожу успокаивающим теплом, и хотя он не смог остановить потоки слёз, вскоре рыдания стихли, облегчённые предсказуемостью его движений. Разочаровавшись в себе (неужели так трудно быть счастливой?), Розочка поникла, прижавшись лбом к плечу Цветана. Она протирала повлажневшие глаза, шмыгая и всхлипывая, пока тянулись бесконечные минуты. Подбородок Цветана теперь покоился на её голове, а его руки скользили по её спине вверх и вниз. Его тихие заверения не прекращались, и по мере того как утекало время, нарастал и всплеск разгоревшихся эмоций. Они затвердели, словно лава, и выпускали пар, оставив после себя омерзительно мрачные последствия. Розочка устала. — Полегчало? — раздался над ней хриплый голос Цветана. — Да… От его прикосновений и тона исходило непритворное тепло, а ровное сердцебиение напоминало о неугасающем огоньке надежды. — Это из-за того, что я завёл, что вокруг всё серое? Я-я очень… я не должен был… не время было. Прости. — Нет, — прошептала Розочка. — Я просто кое-что поняла. — Что? — Ты не должен здесь быть. Цветан насмешливо хмыкнул и слегка потрепал её по голове. — Ну, да. — Она услышала улыбку в его голосе. — Ни ты, ни я. Вот почему я пытаюсь отвезти тебя домой к… — Нет, ты, — устало сказала она. — Именно ты. Цветан, уже поздно. Тебе не нужно было ехать аж сюда только потому, что я вконец поехавшая. Ты свою смену по Розочке уже отработал. — Я не знал, что у меня есть… — Дружище, я за последние два дня злилась на всякую ерунду и кричала на тебя из-за этого. А потом, не прошло и двадцати четырех часов, как я вдруг расчувствовалась и вывалила на тебя тонну дерьма по телефону… Цветан напрягся. — …А потом я вообще исчезла, потому что не знала, как справиться со своими проблемами, как нормальный взрослый человек. Я просто хотела сбежать домой к папе, но в процессе, наверное, до усрачки перепугала тонну людей. Как там Друзяшки-Закусяшки? Цветан неловко сдвинулся с места, не сумев скрыть гримасу. Его лицо сказало обо всем. Розочка кивнула, живо представив себе панику, которую пережили её друзья. И её она вызвала. Прекрасно. — Я им написал, когда тебя увидел. Они наверняка уже спать легли. Пауза. — Цветан, едь домой. — Нет, — сразу же ответил тот. — Я же знаю, что ты хочешь. — Розочка, я лучше волосы в голубой нахуй выкрашу, чем брошу тебя сейчас. — Ты не обязан с этим мириться! — внезапно зашипела она. В считанные секунды её лицо, до этого застывшее в нетерпении, разгладилось, так как момент тяготил её. — Прости. Цветан покачал головой. — Да всё в порядке. Ты просто… — Нет, — повторила Розочка. — Я хочу сказать, что… не хочу, чтобы мирился со мной, когда я в таком состоянии. Я не хочу, чтобы хоть кто-то с этим мирился. Ни ты, ни Друзяшки-Закусяшки, ни папа… — Она с трудом вдохнула. — Я-я не могу… я не могу принести вам счастье… не так, как обычно. Мне жаль. Просто… когда я в таком состоянии… я бесполезна. Мне кажется, что я только и делаю, что вас отягощаю… Возражения со стороны Цветана были ожидаемы. Все-таки парень он был упрямый. Но, черт побери, она была готова спорить до тех пор, пока он не оставит её в покое и не отправится на заслуженный сон. Однако чего Розочка никак не ожидала, так это затянувшегося молчания. И если что и заставило её сердце пропустить удар, так это то, что тяжесть его рук исчезла с её плечей. «Ого. А это оказалось легче, чем я думала». Она с любопытством подняла голову и почувствовала, как её шея удивленно выгнулась назад. Цветан не сдвинулся с места. Вместо этого он стоял перед ней на коленях, упираясь в них ладонями, с неприятной смесью ошеломления и совершенного потрясения. Бледное лицо, широко раскрытые глаза и отвисшая челюсть — он буравил её взглядом, не в силах справиться с ужасными мыслями, которые явно проносились в его подсознании. Его грудь неровно вздымалась. — Т-ты говоришь как… Розочка ждала. Но Цветан не продолжил. Его нижняя губа исчезла, и, зажмурив глаза, он решительно покачал головой. Его рука метнулась к карману джинсов, и под её взглядом с тихим бумажным хрустом промелькнуло изображение. Розочка всмотрелась в маленькую записку, едва различимую в тусклом лунном свете. Но, приглядевшись, она почти узнала этот рисунок. — Серый Цветан, — пробормотала Розочка. — Если мне не изменяет память, ты говорила… что он тебе нравится. — На губах Цветана заиграла лёгкая улыбка. Несмотря на разгоревшиеся щёки, девушка сжала губы, не отрывая взгляда от милого маленького тролля, чтобы не встречаться взглядом с его милым маленьким двойником. Почувствовав на себе его взгляд, она поражённо кивнула. — Припоминаю, я говорила нечто подобное. Может быть. Возможно. У тебя нет доказательств. Её ответ удовлетворил Цветана. Он тихонько хихикнул и пожал плечами. — Чёрт, ты так упорно хотела любить этого мелкого засранца. Даже когда я объяснил тебе все причины, по которым тебе не стоит. Но ты твердила, что он не только сердитый. Что, несмотря на то, что он серый и т. д., он… в нем ещё много чего есть. «Цветан, мы поняли. Я влюблена в тебя, и это до боли очевидно. Тебе там домой не пора?» — Так же, как и в тебе есть нечто большее, чем счастье. Это было сказано мягко, словно бархат, но от этих слов у Розочки перехватило дыхание, и она подняла голову в полном замешательстве. — Что? Цветан засунул рисунок внутрь, его пальцы судорожно сжимали уголки. — Даже если ты чувствуешь себя серой, у меня нет причин уходить. А у тебя нет причин изолироваться от отца, или от Друзяшек-Закусяшек, или… Он ненадолго запнулся, но продолжил, и его голос был как никогда твёрд. — Или даже от меня. Неважно, счастлива ты или нет, ты всё равно будешь нам дорога. Ты всё ещё Розочка. — Только по бумаге, — тихо сказала та. — Вовсе нет, — возразил Цветан. — Ты можешь быть счастливой, или сердитой, или грустной, но ты всё равно останешься Розочкой. Ты когда-то говорила, что счастье внутри нас, и ты права, но… но то же самое касается и грусти, понимаешь? И-или любого другого чувства. — Да, но… — Рот Розочки беззвучно дрогнул, а потом она вздохнула. — Моё счастье — это… Я поэтому и нравлюсь людям, Цветан. Именно поэтому у меня появились друзья, именно поэтому у меня друзья есть! А-а если я перестану быть счастливой, тогда… — Тогда ничего, — резко сказал Цветан. — Розочка, у тебя есть друзья не только потому, что ты всегда и всему рада. Они у тебя есть, потому что… — Потому что я поделилась с ними конфетками в детсаду, а платой за это стал договор о дружбе на четырнадцать лет. — Нет, это… — Цветан запнулся, изогнув бровь. — Стоп, что? Она пожала плечами. — Просто теории выкладываю. Потому что, дружище… если дело не в моей жизнерадостности и красивых глазках, то что же ещё привлекает ко мне друзей? Он покачал головой. — Нет, я думаю, что именно жизнерадостность помогла тебе найти друзей. Но что их удержало, так это… твоя искренняя забота о них. Ты, конечно же, оптимистка. Весёлая. Смешная. Кр… На этом его мысль оборвалась, и, заметно покраснев, он быстро перевел взгляд куда-то в сторону. — Т-ты много какая. Но… но даже несмотря на то, что все знают тебя как счастливую, я всё равно думаю, что… Он твёрдо вдохнул. — Я думаю, что твоя доброта превосходит твоё счастье. Возможно, это лучшая часть тебя. И так думаю не только я. Я точно знаю, что Друзяшки-Закусяшки тоже так думают, и поэтому м… они… они так сильно тебя любят. — Цветан… Он не закончил. — Ты можешь быть серой, если хочешь. Или розовой, или можешь быть… чёрт, Розочка. Ты можешь быть такой, какой вздумается. И ты можешь чувствовать всё, что чувствуешь. И в каком бы настроении ты ни была, ты всё равно Розочка, и ты всё равно добрая, и ты всё равно будешь нам дорога. И с этими словами Цветан погрузился в гробовое молчание. Розочка могла только смотреть на него широко раскрытыми глазами. Постепенно крошечные узелки вины развязались, и её тело, застывшее в напряжении, которое она не могла определить, казалось, впервые за несколько часов полностью расслабилось. «Всё хорошо. Ты можешь грустить». Оглядываясь назад, можно сказать, что всё было просто, как дважды два. Но пока Розочка сидела и размышляла, Цветан, казалось, только сильнее встревожился. Стоило ей поднять глаза, как его лицо исказилось от волнения. Он подскочил, испугавшись зрительного контакта, а затем начал нести какую-то чушь. — Да-да, ладно, можешь не говорить, я понял. Сплошные розовые сопли, и я вполне себе пойму, если ты сейчас начнёшь ржать. Бля, я и сам могу назвать пять вещей, над которыми можно поржать. Во-первых, я… я… Его голос затих, когда он почувствовал внезапное прикосновение, и его взгляд упал на колени. Чужие пальцы уверенно провели по тыльной стороне его ладони. Цветан поднял взгляд. Уставшая и осунувшаяся, но с бурлящей в животе благодарностью, Розочка тепло улыбнулась. — Спасибо. — Она ласково похлопала его по руке. Нет, Цветан был вполне прав. Она могла бы посмеяться над некоторыми вещами, хотя бы для того, чтобы разрядить обстановку. На первом месте в её списке стояла реакция Цветана. Простое «Не за что» или «Пожалуйста» не казались такими уж сложными фразами. Но он лишился дара речи и после мгновения, проведенного в недоумении, смог лишь поспешно кивнуть, ответив на её улыбку своей, натянутой и неуверенной. Но, несмотря на то что все варианты были преподнесены на блюдечке с голубой каёмочкой, Розочка не смогла заставить себя подразнить его. Сейчас она не чувствовала себя ни игривой, ни задорной. Чувство, поселившееся между ними, конечно, не исцелило её, но она не могла назвать его неприятной эмоцией. В первую очередь она была благодарна за всё, чем был Цветан, и за то, чем он так старался стать, — сильно, неподдельно и, честно говоря, немного подавляюще. Розочка любила Цветана. Очень сильно. Секунды утекали, и, не имея часов, чтобы их сосчитать, она не могла точно сказать, сколько времени они просидели молча. — Ну что, готова ехать домой? — спросил Цветан. Её сердце пропустило удар, и вся верхняя часть тела вместе с ним опустилась. Она отстранилась. — Да, только… только дай мне минутку… — Значит, не будешь больше говорить, что не можешь? Розочка покачала головой. — Я всё ещё не хочу, но… придётся, наверное. Не могу же я тут всю ночь сидеть. Не могу вечно скрывать это от папы. Мне просто… мне нужна минутка, чтобы… подготовиться. — Хорошо. Не торопись. Она так и сделала. Едва она осознала свои действия, как начала перебирать в уме тысячу и один вариант реакции отца, а её колени стали всё теснее и теснее прижиматься к груди. Но это же её отец. Черт возьми, так быть не должно. Она не должна чувствовать себя такой подавленной при мысли о собственной семье. Ради всего святого, она же в Тролль-Тауне! На прошлой неделе она аж сияла от радости, что оказалась дома. А теперь… — Знаешь, — вздохнула Розочка, — я очень ценю твои слова. Ну, что могу чувствовать всё, что захочу. Мне было важно это услышать. Но… Она провела руками по лицу, убирая матовые розовые волосы. — Выдалась очень длинная неделя, и-и… и я хочу быть счастливой. Я скучаю по счастью… Цветан не ответил, лишь одобрительно хмыкнул. Хмыканье это граничило с задумчивостью, но Розочка в тот момент едва обратила на него внимание. Она откинула голову назад и посмотрела на звёзды. Миллиарды блёсток на бесконечном листе тёмно-синего фетра. Как же она соскучилась по скрапбукингу. Цветан полз по земле, разгребая заросли травы и постепенно запихивая в карманы куртки Бог знает что. Розочка была слишком измучена, чтобы задавать вопросы. «Ну, у него там была мания к палкам, когда нам было по пять. Надеюсь, это не рецидив». Сверчки снова застрекотали. А может, она просто не обращала на них внимания до сих пор. Слишком мало было ясных мыслей, слишком много смутных эмоций и недостаточно слов, чтобы она чувствовала себя спокойно. Когда она полностью ослабила бдительность, мирские шумы наконец-то смогли её окружить. Мягкие, тихие и предсказуемые. Ну, может быть, предсказуемые — не совсем подходящее слово для описания последнего звука, который присоединился к тихой симфонии природы. — Не опускай глаз… Пауза. Розочка не знала, улыбаться ей, смеяться или плакать. Вот она — кульминация глупой шутки, которую она доводила до отчаяния. Цветан никогда не находил её смешной. Единственная причина, по которой он мог это сделать, — сделать её хоть немного радостнее. — Прочь все печали… — Сладкозвучное пение стихло. Она подняла глаза на нервное лицо. Он изучал каждое изменение её черт, а его собственные были нерешительными. Розочка моргнула, её нижняя губа опустилась, чтобы заговорить. Но слов не нашлось. Всё, что она смогла сделать, — это встретить его взгляд с выражением лица, которое кричало «Продолжай» громче любого голоса. Он так и сделал, придвинувшись ближе, и его запах распространился. Её взгляд устремился от смущения в сторону, и она принялась рассматривать узор из царапин на коленях. Но это длилось недолго: влажная рука взяла её за щеку и с относительной лёгкостью потянула в свою сторону. Розочка не запротестовала и не отвернулась. https://64.media.tumblr.com/e4b3b5d77d3bc2e05584c36042bf5f70/tumblr_ovb1h98eIj1sx8lbso1_1280.png Его бровь приподнялась, и, понимающе наклонив голову, он терпеливо продолжил: — Вспомним сейчас, о чём мы мечтали… Она почувствовала, как опустился ее подбородок. — Не грусти, — он пригнул шею, придвигаясь, — если солнце тучами заволокло… Розочке захотелось обнять его. Ей хотелось рухнуть в его объятия и никогда не отпускать. Но она вытерпела, сжав плечи. Иначе она бы разрыдалась. Снова. Ей хотелось вдыхать его воздух и видеть его лицо сквозь незамутнённые глаза. Розочка не могла больше плакать. — Тьма разойдётся, и станет вновь светло… Он поднял её на ноги, и её колени подкосились, когда раздвинулись. Она поплыла к машине. — В глазах огня нет, и вот ведь жалость… Она стояла со сложенными руками и слушала, как его голос доносится через щель. — …Так давно ты мне не улыбалась. — Он подходил всё ближе. — Раскрой своё сердце… Цветан повернулся к ней лицом. На его рукаве болталось что-то бледно-голубое и мятое, а на лице застыла позабавленная ухмылка. — И не прячь его в толще льда… Он смягчился, протянул руки и осторожно взял её за предплечья. — Знай, я с тобой… Он сглотнул. — И рядом буду всегда. Она едва успела заметить, как его пальцы опустились, но вскоре они уже поднимали каждую из ее рук. И вот он постепенно и осторожно вернул коллекцию выброшенных браслетов на её обнажённые запястья. Розочка экспериментально встряхнулась. Радуга, бисер и блёстки весело зазвенели. — Заиграют вдруг краски нежных слов… Цветан притянул её ближе, снимая с руки слишком знакомую цветочную повязку. Розочка ожидающе пригнула голову и почувствовала, как та оседает в её растрёпанных волосах. — Заиграют вдруг краски нежных слов… Она осторожно подняла руки, высунув язык, и поправила свою кривую корону. Улыбка коснулась её губ. Потом стала шире, а сердце заколотилось от восторга. — Раскрасят день серый нашей любовью… Оно остановилось. Что остановилось? Да всё. Остановилось пение. Сердце Розочки остановилось. Она была уверена, что остановилось вращение всей Земли. У них не было музыки, но она была почти уверена, что была. Возможно, ей показалось. Но теперь, когда его голос умолк, они застыли в тишине, которую сами на себя навели. Цветан знал песню. Он знал слова. Эта фраза была предопределена. Но то, что он так вдохновенно пел, вовсе не означало, что каждое слово принадлежало ему. И она, наверное, так бы и подумала, если бы не присмотрелась. Его улыбка не исчезла с тех пор, как он произнёс эту фразу. Она нервно мерцала, и Розочка поняла, что Цветан испытывает привычную ему внутреннюю нерешительность. Он размышлял, не пойти ли ему на попятную. «Всё хорошо. Можешь, если хочешь». Он не стал. Привычная сутулость его шеи и плеч распрямилась, а улыбка стала шире. Он не кивнул, не сказал «да», но подтверждение было получено, и они оба это знали. Прилив адреналина наэлектризовал её вены, но с одним глубоким вдохом липкая сладость накрыла Розочку, разливаясь по телу. Она шагнула вперёд. Цветан заметно испугался, но не отступил. Её пальцы неуверенно обхватили его запястье, и она открыла рот. Её голос был намного выше, чем она помнила. — И пусть станет… Его жесткая поза ослабла в знак приглашения, и её рука скользнула вниз. Она нащупала его пальцы, и они естественно соединились. Их взгляды сцепились, оба были неуверенны, но через стук сердец и искренние улыбки они передавали желание продолжать петь. — …нам опять светло… Розочка знала, что он думает о себе. Она знала, что внешний образ, который он нарисовал, был покрыт грозовыми тучами. Всегда мрачный, всегда серый. — От чувств наших… Но его глаза были осколками летнего неба, теперь освещённого скрытым ликованием, о котором он наверняка даже не подозревал. Они переливались в лунном свете, а Розочка гадала: это просто эйфория или его глаза и раньше светились так ярко? — …что краше волшебных снов. На этот раз Розочка сама начала танец, с нетерпением сжимая его руки и увлекая за собой. — Играют вновь краски нежных слов… Цветан не протестовал, но позволил ей вести себя, забавно подрагивая губами, пока они кружились, как на карусели, и окрещали каждый дюйм умирающей травы своей землёй. — Играют вновь краски нежных слов… Что бы ни думал Цветан, Розочка знала правду. Серый не отнял его у неё по-настоящему. Он гноился и загрязнял его разум до тех пор, пока он не чувствовал себя потерянным внутри себя, но сам не оставлял ни следа яда. Не там, где это было важно. Его сердце осталось нетронутым грозовыми тучами. — Раскрашен день серый нашей любовью… А вот и его улыбка. Можно было бы предположить, что он утратил свою сущность много лет назад, но когда он улыбался ей в ответ, возбужденно напевая слова песни, которая была ему безразлична, она увидела в этой улыбке отблески мальчика из детского сада, который запечатлелся в её памяти. Тот малыш, который сделал ей предложение кольцом-леденцом, никогда не умирал. — И вновь льётся свет и нам светло… Они разошлись, покачиваясь, но их руки быстро соединились, а глаза почти не желали смотреть куда-то ещё, кроме как на своего собеседника. — От чувств наших, что краше волшебных снов… Цветан отступил, увлекая её за собой. Его взгляд метнулся к её броским браслетам, и он с ироничным преувеличением сделал жест в ее сторону. — И ярче радуг… Розочка с вызовом вскинула бровь, не желая уступать ему в драматизме. Глубоко вдохнув, она выпустила длинную ноту. — О-о-о, и ярче радуг! Из его горла вырвался сдавленный смешок, и он расслабился, приняв реплику Розочки как законный финал их дуэта. Между ними воцарился мир, но искры ликования пока не угасали во всей этой уютной атмосфере. Да и кем бы была Розочка, если бы не нарушила тишину? — Итак, ты наконец-то спел Синди Лопер. — Она засмеялась, чтобы унять головокружение и расшатанные нервы. — Похоже, ты был прав, ты можешь слобать кавер получше неё! Кто бы мог… Внезапное движение, испуганный вскрик, и не успела Розочка задать вопрос, как её, моргающую от шока, заключили в крепкие объятия. Прошли одна, две, три секунды, прежде чем её руки поднялись, сначала медленно, а потом и вовсе опутали его. Она прижалась к нему, купаясь в жаре его тела. Её глаза закрылись, и в голове пронесся смутный момент. Когда-то давно маленькая девочка крикнула «Обнимашки!», и маленький мальчик мгновенно набросился на неё. Они свалились в неуклюжую, хихикающую кучу — пухлые конечности и щёки, удовлетворенно прижавшиеся друг к другу. Она скучала по объятиям Цветана. https://64.media.tumblr.com/22f8de9d318b530299c0499e62d64c39/tumblr_ovb1h98eIj1sx8lbso2_640.png

***

Гравий разлетался под стук колес, пока машина осторожно поворачивала по извилистым дорогам. — Да расслабься, дружище. Вряд ли нам в такой час попадётся другая машина, — прокомментировала Розочка, устраиваясь на своем сиденье, прислонившись щекой к импровизированному гамаку для лица («Пристегни ремень безопасности». «Гамак для лица!»). Цветан пожал плечами. — Лучше перестраховаться. А то пьяные водители, барсуки, олени… Розочка ахнула, быстро зашлёпав ладонями по коленям. — О, о, о. — Она заёрзала, торопливо скрещивая пальцы. — Ставлю на оленя! — Нет, не ставишь. Пожалуйста, не ставь на оленя. — Ну же, дикая природа, у меня дерьмовая ночь! Откройся мне! — Это вообще не моя машина! Если мы встретим оленя, мы с пятидесятипроцентной вероятностью его собьём. — Не, не собьём, — легкомысленно ответила она, наклонившись в сторону и легонько ткнув его в щёку. — У нас за рулём осторожный человек. Цветан фыркнул в ответ, отмахнувшись от её многократного тыканья пальцем, когда она засмотрелась на мягкость его кожи. «Прям как медуза!» Преувеличенно надувшись, когда её лишили права лапать (ответственные водители, что поделаешь?), Розочка решила остановиться на невинном наблюдении. Ее глаза блуждали по его лицу, словно по стареющему портрету, с пристальным вниманием к каждой человеческой детали. Но в кромешной тьме ночи всё, на что она могла надеяться увидеть, — это размытый, округлый силуэт мальчика. Или же мужчины? Или… может, что-то среднее между ними. Цветан все еще был покрыт слоем детского жира, что она заметила с умилением. И, словно лютики, пробивающиеся сквозь трещины в бетоне, Розочка сейчас чувствовала себя очень даже Розочкой. С каждой секундой ей всё сильнее хотелось броситься вперёд, схватить его за его мягкое лицо и завопить: «Ты такой ми-и-илый!». Но-о-о это могло привести к неприятной аварии, поэтому она сдержалась. С другой стороны, она могла хотя бы продолжать наблюдать. Это же Цветана не будет отвлекать, верно? Тот прочистил горло. — Так, ну-ка прекрати. — Что прекратить? — Это! — Что? — Она повторила его тон почти в точности, хотя сдерживаемый смех просочился. — Ты просто… ты… — На руль снизошла внезапная череда тревожных постукиваний. Розочка терпеливо ждала. Цветан сдался, тяжело вздохнув. — Забудь. Просто, знаешь что? — Он сдвинулся влево и потянулся под сиденье. Вынырнув, он протянул ей наполовину полную пластиковую бутылку с водой. — Выпей что-нибудь. Розочка нахмурила брови, окинув его взглядом с ног до головы. — Это ведь машина Хряща? — Верно. — Прозрачная жидкость зашипела, когда он слегка встряхнул бутылку. — Камон, рука устала. Розочка её приняла. — А мне вообще можно брать у него воду? — Это моя вода. — Хм. Ну, эм. А почему она в машине Хряща? — Потому что он мне её купил, — отрывисто ответил Цветан, поставив точку. Розочка рассеянно хмыкнула. Значит, он не хотел обсуждать время, проведенное с Хрящом, да? Блин, а что вообще произошло после того, как она пропала? «Интересно, как к этому отнёсся Цветан». Наверняка он был одним из немногих, кто держал голову чистой. — А теперь выпей, — прервал он её внутренние размышления. — Я уверен, что ты сейчас пипец обезвожена. — А, — она пожала плечами. — Да мне не нужно. — Ага. Напомни, когда ты в последний раз пила? — Э-э-э… Цветан самодовольно щелкнул языком. — Вот именно. Точка зрения доказана. А теперь пей. «Окей уже, мама». Розочка открутила крышку и, откинув голову назад, выпила оставшуюся половину бутылки. Оказалось, что пить ей хотелось сильнее, чем она думала. Взяв в руки пустой кусок пластика, она с хрустом сжала его в кулаке. Цветан вздрогнул от этого звука. Она ухмыльнулась и посмотрела на него, наклонив голову. — Счастлив? — В экстазе, — ответил тот. Минимальная пауза. Не будучи женщиной, склонной к тщательному обдумыванию, Розочка по прихоти решила проверить, как обстоят дела. — А ты сам-то как? — нежно поинтересовалась она, и непринужденная атмосфера в машине растворилась вместе с её тоном. Цветан ответил не сразу, выражение его лица было скрыто тенью. Наконец он выдохнул. — Прямо сейчас? Счастлив. Произнеся эти слова тихо, словно песню, Розочка поняла, что может ему поверить. Цветан был счастлив. И в глубине души она знала, что она вполне себе к этому причастна. Откинувшись на спинку сиденья с переплетенными руками и таинственной улыбкой, она не могла удержаться от того, чтобы не зажмуриться, когда на нее накатила очередная волна восторга. Откуда-то из потаённой щели её сознания донесся, пусть и детский, но радостный голос. «Я ему нра-а-авлюсь!» Хотя Розочка старалась сохранять самообладание, судя по быстрому взгляду Цветана, он, несомненно, услышал хихиканье, которое она изо всех сил пыталась подавить. Но вместо того чтобы ехидно прокомментировать её веселье, он вновь перевёл внимание на дорогу, издав нечто среднее между усмешкой и фырканьем. По её личному мнению, оно прозвучало отстраненно, но ласково. «ПОТОМУ ЧТО Я ЕМУ НРАВЛЮСЬ, НРАВЛЮСЬ, НРАВЛЮСЬ, НРА…» Фух, ладно. Может, попытаться немного успокоиться? — Итак. Ты уже… не так нервничаешь? — спросил Цветан с довольно натянутой беззаботностью. — Ну, из-за встречи с отцом? А. А, точно. Её улыбка исчезла так быстро, что она могла бы поклясться, что услышала «чпок». Все органы чувств Розочки словно обострились, и теперь её мозг гудел со скоростью мили в минуту. Она всё больше ощущала движение машины («Слишком быстро, слишком быстро! Мы приедем слишком быстро, дай мне секунду! Только секунду!»), неизбежного пункта назначения, простирающегося за горизонтом, бородатого лица отца, искаженного в… ну, не гневе, нет, он не рассердится, но будет разочарован, и это будет не просто разочарование, а то ужасное разочарование, которое разъедает её сердце чувством вины, а она очень не хотела… — Розочка. — Голос Цветана, острый как бритва, словно крепко схватил её за руку, прежде чем она успела нырнуть в грязные помои собственного улетучившегося сознания. — Ты в порядке? — Да! — огрызнулась она, тут же опешив от того, как резко это прозвучало. — Ну, то есть… не совсем? Типа, я ему расскажу, я определённо расскажу. Я просто… к-как бы в панике. — Всё будет хорошо, — заверил её Цветан. — А когда ты ему расскажешь, тебе больше не придется стрессировать. Тебе станет лучше. Обещаю. — Я знаю, знаю. Э-это просто как в детстве, понимаешь? — Розочка подняла взгляд, и её пальцы завязались в узел. — Типа, у тебя неприятности в школе, и мисс Бандинсон пишет записку, чтобы ты передала её родителям, и… — Хотя оно не так уж и важно, — прокомментировал Цветан с заметным разочарованием в голосе. — Иногда дети не делают домашнее задание, иногда разговаривают на уроках. Учителям вот обязательно…? — Не, дружище. Я пыталась украсть игуану. Пауза. Медленно, но верно шея Цветана повернулась в её сторону, и по звуку его голоса она ясно представила себе пару неверящих глаз, широких, как обеденные тарелки. — Что? — Ага, э, забавная история. — Она хихикнула, почесав кожу головы. — Помнишь игуану в живом уголке? — Флафика? Да. — Точно! Так вот, мы с папой, возможно, немного повздорили тем утром, потому что я хотела завести питомца, а он не разрешал. И, возможно, я пробралась в живой уголок во время обеда и… — Зачем?! — Не знаю, Цветан! Детский бунт? Слыхал о таком? — Естесно, я три окна разбил! — О-о-о, — она резко вдохнула сквозь зубы. — Да, это я помню. Мрачный выдался денёк. — И не говори… — проворчал Цветан. Разговор угас, и история с отстранением Цветана от уроков не стала приятным воспоминанием для обоих. Оставшись наедине со своими мыслями, Розочка становилась всё более беспокойной по мере приближения страшного момента. «Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо». Не то чтобы она нуждалась в постоянных заверениях. Просто в чём-то, что помогло бы ей пережить эту поездку без решения выскочить в последнюю минуту в окно (Цветан наверняка не оценит ещё один сердечный приступ). Отвлечение, отдушина, что угодно! Так, что там у неё могло успокоить её тревоги? Машина наконец добралась до конца бесконечных извилистых тропинок, и Цветан вывернул на узкий участок дороги. Весёлый оранжевый свет уличных фонарей освещал далекий Тролль-Таун, а его маленькие здания покоились под нежно подкрашенным небом. Под фисташковыми холмами забрезжил первый проблеск утра. «А что, если это не по мне? Что, если будет всё трудней?» Мелодия слабо сорвалась с её губ, а осознание её слов пришло только после того, как они были произнесены. Розочка не определилась с песней. Она просто выбрала первую попавшуюся мелодию и позволила ей вырваться наружу так же естественно, как дыхание. Потому что, черт побери, ей казалось, что именно сейчас нужно что-то спеть. Цветан повернулся, и в его движении промелькнул намёк на шок, а настойчивость в вопросах безопасности на дороге была на мгновение забыта. Впрочем, это длилось недолго: его глаза поспешно сфокусировались на центре в течение нескольких секунд безмолвия. Розочка наблюдала за ним. На этот раз он не протестовал. — Нет. При одном простом слове, которое она произнесла гораздо тверже, чем любое другое, Розочка могла поклясться, что уловила, как дрогнула его губа. Она продолжила, мотнув головой. — Вперёд! И никаких гвоздей… Знакомая песня, утешительная песня. — …Я знаю, со мною будет всё окей! Она ритмично побарабанила рукой по приборной панели. — ЭЙ! Цветан подпрыгнул. Розочка ухмыльнулась, опустив стекло и наслаждаясь дуновением ветерка. — НЕВАЖНО, ЧТО ВСЁ ТРУДНЕЙ! Громкость звука только нарастала, когда она высунулась, откинув с лица разлетевшиеся волосы. — ВПЕРЁД, И НИКАКИХ ГВОЗДЕЙ! ОТ НЕУДАЧ НЕ ЗАПЛАЧУ, СТАНУ ТОЛЬКО ВЕСЕЛЕЙ! В этот момент Розочка уже кричала. Её легкие работали на пределе возможностей, пока она выкрикивала все сомнения и ноющие страхи. — ОП, ОПЯТЬ ОПАСНЫЙ ПОВОРОТ! Всё скрытое напряжение волшебным образом не исчезло. Ни капельки. Но это нормально, так и должно быть. По крайней мере, пока. — И НЕПРИЯТНОСТЕЙ ЧИСЛО РАСТЁТ! И, возможно, не всё будет хорошо. — ОТ НЕУДАЧ НЕ ЗАПЛАЧУ! Но Розочка все равно любила смотреть на всё со светлой стороны. — СТА… — Стану только веселей… Второй голос не кричал и не пытался вычленить её из громкой песни. Но она его услышала. И если бы её голова не повернулась в его сторону с этой её дурацкой широкой ухмылкой, то кем бы она была? Как по расписанию, они проехали мимо уличного фонаря, и тонкая полоска дала ей возможность мимолетно, но с удовлетворением увидеть смущённое выражение лица Цветана. — Ладно уж, не смотри на меня так, понял. Большая песня Розочки. Её большая сольная песня. Продолжай, я не… Она схватила его за свободную руку, возможно, рискуя при этом их жизнями. Но, к счастью, Цветан не разбил машину. — А знаешь, что мне сейчас очень нравится? — …Что? Розочка улыбнулась. — Дуэты! Его голова склонилась над рулём, и она практически видела, как он внутренне сдерживается не выдать заумную реплику. Но, вздохнув, он снова поднял голову, пытаясь сдержать ухмылку. — Хорошо. И они запели. Тролль-Таун раскладывался под их шинами, но пение не прекращалось. Они пели так, словно играло радио. Они пели так, будто сейчас не раннее утро. Они пели так, словно сегодня не был день, когда рай и ад слились воедино. Они просто пели, счастливые, громкие и беззастенчивые. — СТАНУ ТОЛЬКО ВЕСЕЛЕЙ!