EDO 2103: хякумоногатари

Когда Отора приходит к нему, Майтрея произносит: — Я помогу. Никто не знает, что у него на уме, но это даже хорошо — в отличие от лживых помощников, обещающих принести спасение, он не говорит ничего, лишь протягивает руку помощи. Подобно настоящему божеству нового мира, в котором едва теплится жизнь на фоне ядерного конца света, он помогает теплится огню надежды, не крича яркими слоганами. Такому человеку хочется доверять, что Отора и делает. У него в любом случае не остается ничего. Никто его не ждет, и возвращаться ему тоже некуда. В этом мире кто-то верит в Сеть и молится ей, словно настоящему божеству — бесконечное Чистилище, где нет начала и конца, нет смерти и жизни. Монахи Неотрансдентности верят в то, что в Сети есть ответ на все вопросы, и им сложно возразить — люди, сами того не ведая, создали идеальное убежище для заблудших душ. Кто-то даже остается, после смерти, блуждая по знакомым форумам и бордам до тех пор, пока за ними не приходят жнецы в лице сетевых самураев. Религий множество. Кто-то продолжает молиться старым богам, хотя их век давно завершился; кому-то привычней боготворить корпорации, ведь они существуют, и их волей может произойти что угодно. Божествами нового мира может стать что угодно: синкансэны, рассекающие дикие земли с радужным пламенем; дикие искины за пределами взора «Изанаги», даже сама она — мать всех запретов, запретившая человеку играть в бога, сама «Изанами». Но эти боги глухи и немилосердны, когда как Майтрея протягивает руку помощи. Он произносит (мягко, но по спине бегут мурашки, будто перед ним стоит не человек, а нечто более пугающее и далекое): — Всегда можно начать заново. Круг сансары не заканчивается, и с новым оборотом нас ждет лишь перерождение. И потому Отора соглашается «переродиться». Он начинает уничтожать в себе то, что делает его «Оторой» — заменяет тело на хром, оставляя лишь немного внутренних органов, чтобы — лишь себе — доказать, что да, он все еще человек, в нем есть то, что продолжает отделять его от полного статуса машины. Он воссоздает образ сестры крупица за крупицей, убивая себя и заменяя ею. Не копирует лишь шрамы — потому что полагает, что в этой новой жизни Кагура может обойтись и без них, а свои забывает вместе с отвергнутой плотью. Оторе все равно, что случится с его мясом, пусть даже какой-то безумец попытается воссоздать из него человека с его собственным лицом. (Отора думает об этом, и это напоминает самый настоящий кошмар — встретить себя из прошлого). Его новое тело идеально, непобедимо. Внешне он неотличим от Кагуры, но Отора продолжает быть Оторой, его образ мыслей, душа, иноти и кокоро, все еще принадлежат ему. Нирвана не наступает, а потому Майтрея произносит вновь: — Я помогу. И дает средство, ключ, благодаря которым иноти и кокоро рассыпаются окончательно, а образ Оторы сливается с душами других людей. Он вторгается им в голову и играет их роль, иногда даже не замечая, где проходит грань. Берет от них по чуть-чуть: какие-то привычки, мысли, фразы. Отора все меньше напоминает себя прошлого — тот остается прикован к холодному бетонному полу заброшенной стройки, где оставляет его Нумачи и сбегает — но вместе с этим образ Кагуры тоже начинает растворяться. Он не уверен, что она могла бы сказать так, но не может ничего сделать, потому как чужие голоса страшным гулом воют у него в голове. Разрушая себя, он продолжает выстраивать что-то новое — но не то, что желал. Это неприятно, и Отора злится. Но что он может сделать? Он никогда не сможет воссоздать образ сестры и понять образ ее мыслей, она мертва — к ней нельзя забраться в голову, ведь ее кости давно захоронены глубоко в земле. Иногда он приходит туда, и, один раз, ему кажется — он не уверен, что это не галлюцинация — видит Нумачи. Тот смотрит на него с лицом полнейшего ужаса и произносит: — Что ты такое?.. Голос у него дрожит, и неизвестно, от страха ли или же от отвращения. Иногда они говорят с Ханзе обо всем, и эта тема всплывает тоже. Ханзе — не бог, с ним легко говорить, потому что ему все равно. Он давно утратил человеческое, и, хоть и притворяясь нормальным, им уже давно не является. Странно думать, что именно такая химера плоти и искина способна понять его лучше остальных. Не странно. Страшно. — Нет. Не это тебя пугает, — Ханзе закуривает, когда они сидят в придорожном кафе. — Ты просто боишься ощутить себя абсолютно пустым, и раз за разом пытаешься заполнить этот просвет чужими мыслями. Но это никогда не заполнит пустоту в твоей душе, потому что это все еще не ты. Самое страшное — ощутить одиночество. Это твоя вина, продолжают выть голоса в голове, ты во всем виноват. Никто не протянет тебе руку помощи. Ты слаб, ты опоздал — и поэтому несешь свое наказание. И то, что раз за разом ты убиваешь людей, пытаясь упиться чувством опасности, лишь доказывает, насколько ты жалок. — Ты — просто энциклопедия забавных неврозов, ты знал? — хмыкает Ханзе. Он тушит сигарету в пепельнице, и последние искры гаснут. Затем, складывает руки у лица и смотрит в окно. В свете проезжающих автомобилей его глаза дают странное отражение, будто фальшивые, как у старого андроида. — Кто-то скажет, что ты просто паразит, который существует за счет других. Как пиявка. Ты не знал? Говорят, медики подтвердили, что ты можешь умереть от одиночества. Кагура всегда говорила, что хочет кучу друзей. Там, у Нумачи, они завели их — а потом Отора опоздал, и никого не осталось. Он видел, как извивается в агонии Нумачи, который никогда до этого не проявлял ярких негативных эмоций, и от этого внутри у Оторы что-то неприятно скребло. Ему думается, что это так. Что это не выдуманное фальшивое воспоминание. Он исполняет мечту Кагуры. Так он думает. Проникает в головы множества людей и приобретает от них что-то. Словно Кагура все еще живет, хотя умерла много лет назад. — Ты знаешь, что зеркало — один из немногих предметов, на которых люди никогда не фокусируют свой взгляд полностью? Ты смотришь в зеркало, но видишь лишь часть, достраивая в воображении остальное. Людям свойственно обращаться лишь к мысленным конструктам, нежели к настоящим, на которых эти конструкты и основаны, потому что это требует меньше усилий. Однако ты продолжаешь выстраивать конструкции, смотря в зеркало, потому что они должны копировать реальность, хотя это не так — огромный фактор тут играет воображение. Поэтому, если ты видишь в зеркале того, что на самом деле не существует, скорее всего так оно и есть. Когда ты видишь в зеркале твою сестру, ты ошибаешься. Там ее нет. Только ты. — Я не помню, чтобы записывался на прием психоанализа, — угрожающе замечает Отора, и в ответ Ханзе беззаботно смеется. — Я просто люблю рассуждать вслух. Видишь ли, никакой анализ тут не поможет. Я не могу доломать то, что уже давно сломано. Он некоторое время смотрит на потухшую сигарету и затем добавляет: — Я не люблю быть добрым самаритянином, ты сам знаешь. Но послушай мой совет: твоему приятелю все равно. Он — не бог, лишь имитация, такая же, какую ты видишь в зеркале. Тебе кажется, что он добр, но, понимаешь ли, все куда проще. Ты думаешь, что к тебе добры, если ты не ощущаешь злобы, но это равноценно полной ее противоположности — равнодушию. Проще говоря, Майтрее — все равно. Добродетель граничит с осознанием, что нужно разграничивать искренность и ложь. Может, Оторе тоже уже давно плевать на это, поэтому он принимает обман за истину. Он не уверен, но отчего-то кажется, что не так уж это и важно. — Эгоист, который слепо следует за кем-то, кто разрушил его душу и тело… — Ханзе хмыкает, и его улыбка больше напоминает оскал. — Смех, да и только.