Через силу

      Неожиданный треск лампы отразился от пустых стен хриплым эхом, прокатился по болезненно серой комнате и словно хлыст щелкнул Какаши по уху. Он никогда не просыпался вот так. Словно ещё мгновение назад сжимался в ледяных объятиях сна, а уже через секунду широко распахнутыми глазами смотрел перед собой, пытаясь понять. Понять хоть что-нибудь.       Где он находился. Что с ним. Почему так холодно. Почему так печет голову. Почему в груди зарождается нездоровое шевеление, какое обычно является предвестником очередной панической атаки.       Какаши резко вдохнул. Полной грудью и до рези за ребрами — голова тут же закружилась, и ему показалось, что кто-то схватил его острыми пальцами прямо за горло. Изо рта вырвалось что-то нечленораздельное, и парень резко метнулся в сторону, больно ударяясь плечом о стену, пальцами до ужаса явно нащупывая ледяной захват на шее.       Раздался тихий звон. Какаши недоуменно проследил за звуком, ногтями всё ещё пытаясь сцарапать с горла душащую хватку.       Ошейник. На нём был ошейник.       Он оторопело дёрнул за него, и металл мгновенно врезался в кожу.       — Нет… Нет-нет-нет…       Какаши, задыхаясь, подсунув пальцы под металлический обруч, дёрнул сильнее. И ещё, ещё, ещё… Пока сбившееся дыхание не стало настолько поверхностным, что в глазах потемнело от недостатка кислорода. Ошейник, казалось, вытеснял весь воздух из быстро вздымающейся груди, и Какаши, в конце концов загнанный собственными трепещущими легкими, упал навзничь, жмуря слезящиеся глаза и окостенелыми пальцами хватаясь за какую-то грубую ткань, покрывавшую пол под ним.       Успокойся, успокойся, успокойся. Тебе нужно успокоиться. Внутренний голос, призывавший к спокойствию, как и сам Какаши, задыхался от ужаса.       И прошла, казалось, целая вечность, прежде голову изнутри окатило жгучим холодом и все мысли оборвались, уступая место спокойствию. Но едва ли по ощущениям оно продлилось дольше секунды. Снова вынырнув из темноты с широко распахнутыми глазами, Какаши оглушённо уставился в пространство перед собой.       Всё та же серая бетонная стена. Всё та же трещащая словно цикада лампа.       И ошейник — Какаши скользнул по нему подрагивающими пальцами — всё тот же.       На мгновение пришлось прикрыть глаза и сглотнуть вязкую, кислую слюну, скопившуюся во рту. Парень шумно выдохнув носом и прикрыв глаза, досчитал до десяти. Психотерапевт почему-то всегда убеждал его, что это замечательный способ успокоиться. Но самому Какаши это ни разу не помогло — наоборот, сознание, будто знавшее, что за заветной «десять» прячется продолжение мучений, начинало скручиваться словно пружина, вот-вот готовая выстрелить, распрямившись.       Понадобилось немало усилий, прежде чем некрепкая рука смогла уцепиться за пол — Какаши приподнялся и сел, опасливо прислоняясь к стене, рядом с которой лежал. По телу пробежал озноб от глухого перезвона цепи, но быстро опустить взгляд на источник звука парень не решился, продолжая удерживать зрительный контакт со стеной напротив. Аккуратно выдохнул через нос, подобрал ноги поближе и, наконец, обхватив колени руками, позволил себе медленно моргнуть.       Взгляд его скользил по комнате постепенно, то и дело для успокоения возвращаясь обратно к серой поверхности неприкрытого даже грунтовкой бетона. Было что-то в этой пустой серости добродушное по отношению к Какаши. Ничто не выскочит из этой монументальной стены, сама она вряд ли рухнет на него — точно не придавит своими острыми, разрывающими на части обломками. При взгляде на эту основательность даже дышать становилось легче.       Чего совсем нельзя было сказать об уродливом коричневом — практически черном — прямоугольнике рядом с пустотой, на которой отдыхал взгляд Какаши. Металлическая дверь. Поблескивающая в такт треску лампы продолговатая ручка. Небольшая замочная скважина. Он смотрел на эту конструкцию с особой опаской, словно ожидая, что от излишне пристального взгляда дверь в любой момент распахнётся, и…       А дальше он не знал, что должно было случиться.       Наискосок от двери, в самом углу, таким же уродливо-тёмным пятном на Какаши молчаливо взирала камера видеонаблюдения, и он был уверен на тысячу процентов, что с той, обратной, стороны за ним кто-то терпеливо наблюдал.       Потерявшись во времени, Какаши едва ли мог сказать, сколько он так просидел, но затекшие ноги быстро дали о себе знать, и парню пришлось разорвать замок из собственных рук и едва заметно шевельнуть побелевшими от холода пальцами, чтобы хотя бы немного крови вновь устремилось в конечности.       Цепь снова звякнула своими звеньями, и Какаши заинтересованно скосил на неё взгляд. Груда поблескивающего металла лежала на полу, рядом с малюсеньким матрасом, на котором сидел сам Какаши. И из кучки этой выходило ровно два конца — один тянулся вверх, к ошейнику, а второй в сторону. Парень осторожно проследил за вторым концом, обнаруживая буквально в полуметре от себя торчащий из стены ржавый штырь с кольцом, к которому небольшим замком была прикреплена цепь.       Пальцы сами опрометчиво смело потянулись к этому штырю. Какаши осторожно дёрнул железяку на себя, надеясь, что она хоть немного поддастся, а значит, её можно будет расшатать. Но не получилось. Прикусив губу, дёрнул сильнее. И ещё раз. Но металл ни на миллиметр не сдвинулся.       — Господи… — упоминание бога сорвалось с его губ само собой, и, прикрыв глаза, Какаши оставил изначально мало грозившую успехом попытку выдернуть штырь из стены.       Волнение вновь лениво зашевелилось где-то в горле, будто до этого момента Какаши где-то глубоко внутри себя всё ещё надеялся, что и этот ошейник, и эта цепь — не более чем антураж глупого розыгрыша. Веселого розыгрыша, на день рождение, от друзей или родственников.       Вот только не было у Какаши родственников. И друзей не было. Все давно умерли или сгинули в перечеркнутых строках его скудной биографии. Да и праздника никакого не намечалось… Не в его жизни.       Какаши нервно передернул плечами на очередной особо громкий треск лампы и, прикусив ноготь на большом пальце, вновь уставился на дверь. Последнее, что он помнил — дождь. Жуткий ливень. Из-за задержавшего его в офисе начальника Какаши опоздал на последний автобус и пришлось идти пешком — лишних денег на такси у него давно не водилось, практически вся зарплата уходила на аренду квартиры и лекарства, щедро поставляемые психиатром. Ноги хлюпали в протертых местами туфлях, а дешёвый пиджак из секонд-хенда вместе с измятой, посеревшей от времени и кучи стирок рубашкой прилипли к спине, по которой ручьем прямиком в брюки стекала вода.       Он не дошёл до дома. Или во всяком случае не помнил этого.       Какаши опустил взгляд на свою одежду. Да, точно. Его затасканная рубашка и великоватые, прямого кроя брюки. Но ни пиджака, ни обуви с носками, ни медицинской маски, за которой он привык прятать лицо, не наблюдалось. И даже старый — ещё отцовский — ремень был выдернут из шлёвок.       Вряд ли ради всего этого богатства его посадили на цепь словно животное.       Наверное его хотели продать на органы. И Какаши рад бы был помочь — ему было бы совсем не жалко пожертвовать своё тело отчаявшимся в своем желании жить людям, которым не в силах было помочь государство… Но похитителей явно ждало разочарование. Вряд ли хоть один его орган был подходящим для пересадки. Ну разве что только правый глаз (левый он повредил ещё в далеком детстве и с тех самых пор страдал от падающего семимильными шагами зрения). Так себе добыча. Даже смешно.       Страх на мгновение отступил, и Какаши устало уткнулся лицом в ладони. От кожи пахло ржавчиной, запах которой до боли напоминал запах крови. Он в очередной раз сквозь пальцы невеселым взглядом смерил уставившуюся на него дверь и, зачесав упавшие на глаза пряди, продолжил рассматривать помещение.       Ещё одна дверь в стене, к которой он привалился спиной, была призывно приоткрыта, но Какаши лишь бегло скользнул по ней пустым взглядом, тут же повернулся влево, к другой стене, оказавшейся небольшим выступом. По итогу его локация была таковой: напротив железная дверь, справа открытая дверь, слева выступ, в подобных которому обычно прячут врезные шкафы или гардеробы. Сам же Какаши сидел в небольшом уголке, на едва ли детском — или даже скорее собачьем — тоненьком матрасике. И кроме этого подобия футона в комнате не было ни единой вещи.       Парень тяжело вздохнул и, запустив пальцы в кучку звеньев цепи, аккуратно приподнял её, на глаз пытаясь оценить длину.       На то, чтобы решиться и наконец принять вертикальное положение у Какаши ушло с пару десятков минут — казалось, стоит его ноге коснуться пола за пределами матраса, тот, кто сидит по ту сторону камеры, весело оскалится, а железная дверь в то же мгновение распахнётся настежь. От чего Какаши быстро поймал себя на мысли, что, возможно, он боится умереть сильнее, чем всегда считал.       Шаг за шагом по ледяному полу, под звон тянущей к земле цепи, он продвигался вперед. И даже с некоторым облегчением отступил назад, когда понял, что длины цепи не хватает буквально сантиметров десять-двадцать, чтобы пальцы даже просто коснулись ручки двери.       Обратно он двигался полубоком, то и дело опасливо оглядываясь на выход, прислушиваясь к тишине за дверью.       За вторым дверным проемом, на удивление, оказался санузел. Небольшое помещение освещала тусклая лампочка, висящая на тонком проводе. Прямо напротив входа стояла неестественно белая для этого места ванна, по правую руку унитаз, а по левую — невысокая раковина без зеркала.       Какаши не без огорчения заметил, что условия здесь были даже лучше, чем в его квартире. У него даже раковины не имелось, а вместо ванны стояла потрепанная прошлыми жильцами душевая кабина — любимым занятием Какаши после работы было высматривать различных зверушек в сети мелких трещинок разбитой дверцы. Пару раз он даже находил там толстую мордаху своего пса, почившего лет пятнадцать назад.       Выступом в стене же и правда оказался врезной шкаф-купе, чьё наличие в этой комнате смотрелось несколько нелепо и глупо. Какаши судорожно сглотнул и недоверчиво обернулся на камеру наблюдения, прежде чем кончиками пальцев сдвинуть в сторону дальнюю от него дверь. Внутри ничего не оказалось — только пять достаточно просторных полок. За ближней же к месту крепления цепи дверью было и вовсе пусто, видимо эта половина шкафа предполагалась для того, чтобы хранить одежду на вешалках, но перекладина отсутствовала.       Какаши прислонился лбом к углу шкафа и устало прикрыл глаза, вслушиваясь в треск незамолкающей лампы. И так его загипнотизировал этот фоновый шум, что понадобилось долгих пару секунд, чтобы осознать, что к монотонному тарахтению прибавился ещё и какой-то стук.       Шаги.       Неспешные и гулкие, доносящиеся откуда-то издалека, из-за двери.       И успокоившийся было, обманчиво решивший, что смирился с собственной судьбой, Какаши испуганно замер, чувствуя, как по загривку бежит электрический ток. В животе скрутило, а в коленях зародилась какая-то жуткая слабость. Ошейник с новой силой начал сдавливать горло, и Какаши почувствовал, как перед глазами вновь темнеет от страха.       Парень попытался отступить назад, но ногой наткнулся на рельсы, по которым катались двери шкафа. По-детски глупая и очевидная идея ошпарила мозг в мгновенье ока, и уже через секунду Какаши, зажимая рот руками, сидел в шкафу, через узкую щель в двери, незакрытой до конца из-за цепи, и, не моргая, следил за входной дверью — практически единственным, что можно было увидеть, сидя в самом углу этого тёмного глупого убежища.       Размер шкафа позволял сидя у стенки вытянуть ноги полностью, но Какаши сжался в такой комок нервов, что едва ли занимал и четверть якобы безопасного пространства. В горле запершило от подступившей кислоты, а звук шагов, раздающийся с каждым мгновением всё ближе и ближе, всё громче и громче, уже набатом звучал в голове, соперничая по звучности разве что только с бешеным стуком сердца.       Когда же шаги поравнялись с дверью, а в замочной скважине — как показалось Какаши — мелькнула тень, пальцы скрутило судорогой и стук сердца, шумом отдающийся в ушах, на мгновение оборвался.       И вновь загалопировал, когда шаги, даже не замедлившиеся у двери, пронеслись мимо, а потом и вовсе затихли через несколько секунд. Ещё пару минут понадобилось Какаши, чтобы перестав неровно втягивать воздух носом, отнять трясущиеся руки от лица. Глаза, взмокшие то ли от испуга, то ли от слишком пристального взгляда на дверь, наконец на мгновение прикрылись, смаргивая скопившиеся слёзы.       Он вслушивался в тишину, пока сердце не перестало трястись в испуге, и даже после этого, приложив ухо к стенке шкафа, не сводил взгляда с проёма, то и дело смахивая наваждение, что дверь, несмотря на глухое безмолвие, приоткрывается.       В какой-то момент его посетила отчаянная мысль: быстро, буквально на пару секунд, высунуться из своего убежища и затащить сюда и матрас, но внутренний голос тут же с особым отчаянием отмёл эту идею — правда лишь до того момента, пока по пояснице не прокатилась очередная волна дрожи. В итоге Какаши не пришлось и носа показывать за пределы шкафа — высунув руку, он вслепую пошарил за углом, к своему великому счастью тут же натыкаясь пальцами на грубую ткань матраса.       Это не спасло его продрогшее тело от озноба, но в ту же секунду, как он устроился на чём-то хоть немного более мягком чем бетонный пол — на душе стало совсем чуточку спокойнее. Словно вся его жизнь мгновенно стала лучше… на фоне происходящего. Какаши, обхватив ноги руками, вновь привалился к стенке. И шум лампы опять загипнотизировал его.