Через силу

      Прошло несколько часов.       Или минут.       А может и дней.       Какаши рад бы был провалиться в сон, но каждый раз, как веки тяжелели под напором охватившего всё его тело холода, что-то да приводило его в себя. Чувство времени растворилось в этом месте — не было ни единого намека на время суток, и даже жужжащая под потолком лампа потрескивала рвано и неточно, словно нарочно пытаясь запутать. Все же попытки отсчитывать прошедшие минуты секундами быстро проваливались — Какаши сбивался через раз, будто напрочь забыв, как именно числа обычно идут друг за другом.       Со временем он осмелел даже настолько, что перестал вздрагивать и в панике трястись от звука шагов, доносящегося из-за двери. Кто-то проходил мимо два или три десятка раз. Но ни разу дверь так и не открылась. Ни разу Какаши так и не услышал чужого голоса. Но и ни разу не подал своего, и даже не попытался хоть на мгновение высунуться из шкафа, несмотря на возросшее чувство безопасности, решив всё-таки не дразнить лишний раз судьбу.       Иногда Какаши пытался отвлечь себя раздумьями. О чём-нибудь. О чём угодно. Он давно уже не находился настолько наедине со своими мыслями. В офисе — работа, работа, работа. По пути домой — подсчёт в уме оставшихся до конца месяца денег. Дома — телевизор на полную громкость, обязательно со сводкой новостей, чтобы просто убедиться — у кого-то дела ещё хуже, чем у него. После еды — в душ (тот самый, где можно развлечься поиском картин среди сети трещин) и в холодную постель. С утра — работа. И так по кругу. По кругу, по кругу, по кругу.       Он работал практически без выходных. Говорил в бухгалтерии: «Оставьте в счёт больничного или отпуска». Но никогда не брал больничный или отпуск. Раз в месяц один день посвящал поездке в другой конец города, где раньше жил, к своему психиатру, а после приёма — сразу на кладбище.       Психиатр всегда спрашивал об одном и том же. Как сон. Как настроение. Как отношения с коллегами. Есть ли жалобы.       И было абсолютно неважно, как отвечал Какаши. Врач просто продлевал рецепты. Иногда, хмыкнув, добавлял к списку что-то новое. И совсем редко с гордостью говорил, что можно уменьшать дозу того или иного препарата, ведь, кажется, всё становится не так уж и плохо. Но собственно, ничего на самом деле не менялось.       За дверью в очередной раз послышались шаги. На этот раз звонкой барабанной дробью прозвучали уже две пары ног — и это было единственное, что заставило Какаши приоткрыть глаза, устало присматриваясь к двери сквозь щель. Он мог бы пожелать, чтобы эти шаги наконец оборвались перед его дверью, но видимо всё ещё был слишком труслив, чтобы даже допустить подобную мысль. Где-то совсем глубоко внутри, возможно, и теплилось ожидание того, чтобы всё поскорее закончилось, но это желание ещё не пробилось сквозь крепкую стену страха смерти, за последние десять лет возведенную им при помощи таблеток.       Но кто-то вновь просто прошёл мимо.       И Какаши снова прикрыл глаза.       Он пытался думать, вспоминать что-то, строить какие-то мифические планы того, что будет после его освобождения, но, казалось, он просто уже разучился делать что-либо подобное. Никаких успокаивающих, приятных воспоминаний у него не было, или же они просто отказывались всплывать в памяти. А то, что было — грозилось накрутить его внутренности на раскалённый металл. Ведь в конце концов, всё сводилось лишь к той простой мысли, что что бы ни случилось дальше — это будет заслуженно.       Он заслужил всё, что может с ним случиться.       Всё, кроме быстрой смерти.       К горлу подкатил спазм. Наверняка где-то там далеко — или не очень — у его психиатра что-нибудь да зачесалось, но Какаши и сам понимал, что это был лишь вопрос времени, когда именно пустая от всех мыслей голова приведет его обратно к шестнадцати годам.       Он всегда возвращался к своим шестнадцати годам, когда других тем для размышлений не оставалось.       Какаши был пристёгнут, а она нет. Он висел вверх тормашками на ремне безопасности, а её голова пробила лобовое стекло и размазала кровавые ошмётки по всему салону. И каждый раз, как поднимал на неё взгляд, Какаши видел всё больше деталей месива, оставшегося от её когда-то милого личика. Поэтому он предпочитал смотреть лишь на её мокрые трусики, показавшиеся из-под задравшейся юбки. Наверное, ей было очень больно.       А потом в больнице, словно четырёх часов ада в этой западне было мало, он узнал, что когда их доставали, девушка была ещё жива. Но не довезли. Не успели. Шансов не было.       Шанс был, когда она пьяная садилась в машину, несмотря на то, что она уговаривала остаться на ночь у Генмы.       Шанс был, когда она, схватив его за руку, жарко признавалась во невзаимных чувствах.       Шанс был, когда она, рыдая, потребовала остановить машину посреди ночной трассы.       Шанс был, если бы Какаши не отказал ей хотя бы один раз.       Полиция доказала, что он не виноват, что девушка и правда сама дёрнула руль — машина перевернувшись несколько раз, пролетела по полю двадцать метров только лишь по её вине. Какаши был абсолютно невиновен в случившимся.       Перед законом.       Не перед её родителями. Не перед погибшим другом детства. Не перед собой. Только перед кучкой полицейских.       Это было даже смешно, как выделенный ему адвокат похлопал его по плечу и, широко улыбнувшись, ляпнул короткое «Повезло тебе парень!». После этой фразы его впервые накачали транквилизаторами до состояния абсолютной эфемерности сознания. Просто потому что иначе Какаши уже не мог.       Он уронил лицо в ладони, указательными пальцами пытаясь выдавить видения давно минувшего прошлого, засевшие перед глазами. Всё это давно случилось, произошло и теперь уже поздно мучить себя гнетущими воспоминаниями. Тем более, что подобных у него было навалом — не стоит тратить возможно последние часы своей жизни на то, на что он потратил последние десять лет. Ровно так бы и сказал его врач. Какаши был просто уверен.       С силой выдохнув, а затем вдохнув полной грудью, он на мгновение задержал дыхание и, подставив замерзшие пальцы ко рту, медленно дыхнул горячим воздухом, пытаясь хоть немного согреться. Второй раз за короткий промежуток времени из-за двери послышались шаги, но Какаши даже не поднял головы, продолжая свои безуспешные попытки хотя бы немного отогреть окоченевшие конечности.       А в следующую секунду, словно насмехаясь над беспечностью парня, звук шагов оборвался. В замочной скважине скрипнул металл, и Какаши замер как громом пораженный, не в силах больше ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он распахнул глаза и обратился в слух. Ему же просто показалось, как до этого несколько раз казалось, что дверь открывается. Просто показалось…       — Давай быстрее, я не буду ждать тебя вечно!       Чужой грубый голос эхом отразился от пустых серых стен, выбивая из лёгких Какаши остатки кислорода.       Ну всё. Это конец.       Сердце из груди одномоментно опустилось прямиком в пятки, и Какаши, стараясь даже воздух вокруг не колыхать, осторожно поднёс ладони ближе, изо всех сил зажимая себе рот. Казалось, иначе ещё немного и с его губ сорвётся громкий всхлип. Спокойствие и невозмутимость, которыми он полыхал ещё мгновение назад, выступили у него на лбу вместе с потом и жаром. Хотелось отодвинуться подальше от щели, заползти как можно глубже в темноту шкафа, но покачивающаяся от каждого движения цепь грозилась выдать его в ту же секунду, потому, чувствуя, как на глазах собираются слёзы, Какаши просто замер, наблюдая, как словно в замедленной съемке открывается дверь.       Он бы хотел закрыть глаза и не видеть этого. Не видеть двух человек, точно в кошмарном сне вырастающих на фоне некогда успокаивающей его серой стены. Но не находил в себе сил даже просто оторвать от них взгляд.       Какаши никогда не видел их раньше. Мысли в панике метались от лица к лицу, но абсолютно точно он видел этих мужчин впервые в своей жизни. Даже скорее не мужчин, правильнее было бы сказать парней — и если зашедший первым с красноватого оттенка рыжими волосами и выглядел как ровесник Какаши, то второму, длинноволосому блондину, можно было дать от силы лет двадцать, не больше.       Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, и блондин мгновенно поежился, с явным недовольством на лице потирая плечи.       — Ну и холодрыга, терпеть не могу это место.       Но старший товарищ лишь закатил глаза на чужое возмущение.       — Дейдара, хватит болтать, шевели конечностями, пока я не поотстреливал их тебе за ненадобностью.       — Тц, вы как всегда, Сасори-семпай, — парень, названный Дейдарой, недовольно покосился в сторону, но ничего в ответ больше не сказал, и уже буквально через мгновение его протест сменился ухмылкой — он, уперев руки в бока, показательно обвел помещение весёлым взглядом.       — Так-так-так… Кажется наш щеночек сбежал! Ведь мы с Хиданом оставляли его прямо тут, на его подстилочке! — блондин, оскалившись, ткнул пальцем в угол, где Какаши обнаружил себя в первые минуты пребывания здесь. — А теперь ни подстилочки, ни щеночка…       Звонкий смех прокатился по комнате, заставляя Какаши вздрогнуть всем телом. Дейдара, не обратив никакого внимания на вновь закатившего глаза спутника, задумчиво почесал в затылке и подошёл ближе, с неподдельным интересом рассматривая цепь, лежавшую перед шкафом.       — Но ведь он был на цепи, тогда возможно, если мы последуем за цепью…       — Хватит играться, доставай этого ублюдка из шкафа и тащи сюда, — наконец не выдержав театра одного актера, Сасори, кисло поморщившись, с явным нажимом поторопил блондина, на что тот лишь громко цыкнул и тут же растерял всё веселье, искрившееся на лице.       И тут же его охладевший взгляд пересекся со взглядом Какаши. Дейдара в два шага преодолел расстояние до шкафа и с шумом отодвинул дверь в сторону.       — Вылазь.       Короткая фраза явно была брошена Какаши, но он не сдвинулся ни на сантиметр, дыша через раз и продолжая испуганно пялиться на возвышающуюся над ним фигуру. Он хотел сказать что-нибудь в ответ, спросить, кто они, что им нужно… Но не находил в себе абсолютно никаких сил. Всё тело свело болезненной судорогой страха. Не перед этим пареньком — перед скорым концом, падением в неизвестность. Ведь, конечно, кому он нужен. Никто не вспомнит о нём уже через год. И совершенно точно абсолютно никто не напряжется его поисками.       — Чёрт, так и знал… — Дейдара насупил брови и, вымученно выдохнув, быстро наклонился, подхватывая с пола цепь.       Первый рывок был несильным, словно Какаши давали последний шанс — голова дернулась вперед и он носом клюнул собственные колени. Пальцы до скрипа суставов вцепились в ткань матраса, и парень изо всех сил вжал голову в плечи, будто это хоть как-то могло спасти его от неминуемого.       — Вылазь, говорю, — блондин повторил ещё раз. И в следующее мгновение рывок повторился, но уже гораздо-гораздо грубее.       Какаши дёрнуло вперед: колени больно врезались в направляющие для дверцы, а ладони, которые он успел выставить вперед, чтобы лицом не врезаться в пол, тут же обожгло холодом шершавого бетона.       Вслед за вторым под тяжелый звон цепи последовал третий, а потом ещё один и ещё… это продолжалось, пока Какаши, хрипящий от врезавшегося в горло металла, не оказался посередине комнаты. Перед глазами плясали черные мушки, а в ушах до сих пор стоял отвратительный металлический звон, но спокойное «держи его» всё равно донеслось до него сквозь пелену.       Где-то на периферии сознания он подумал и решил, что он должен бороться, вырываться, пытаться оттолкнуть удерживающие его руки от себя…       Но он сдался.       Зажмурил глаза и плотно-плотно сжал зубы.       Чужое острое колено уперлось ему в спину, а ладонь вжала лицо в пол. Предплечье обожгло болезненным уколом и от шевелящейся под кожей иглы сильно затошнило. Наверное, это и правда был конец.