Оранжевое солнце

STED.D — Здесь и сейчас

Спокойно. Рука в потоке воздуха лавирует, взгляд в пролетающие мимо поля и деревья устремлен, а в голове лишь — Хочу всегда вот так. Солнце бьет не так сильно сквозь очки, а щуриться и улыбаться хочется все равно. — Лешик! — пытается перекричать музыку, которая пытается перекричать шум потоков воздуха. — Достань фанту. Кир только ее и пьет последние полтора года, как-то в пьяном совместном угаре выдал что-то про яркость и ассоциацию с Лешиными веснушками, а Леша растаял в очередной раз. Тогда было весело: хихикали по-дурацки и в бутылочку вдвоем; и закончилось невинно — поцелуй в лоб и спать ложечками, а на утро с похмелья оба друг друга в кровать вжимали, и друг по другу руками крепко, чтобы имена выстанывать и воздухом захлебываться, медленно и быстро, с сердцами бьющимися и останавливающимися. Играют друг в друга и перед. Макаров загоняется о своей убогости. Ты такой хороший, пиздец. Гречкин — что нахуй Лешику чудесному не сдался. Не бросай меня, пожалуйста, одного. Иногда Леше кажется, что он себе все выдумывает. Что ничего нет и не должно быть. Что сосаться тогда с заинтересованным незнакомцем в курилке бара было лишним, но он ведь был таким красивым, за руку сразу взял, хорошеньким назвал, и как это лишним обозвать, как в икону плюнуть. А как лишним потом назвать все, что дальше? Пешком до мостов, собрав все дворы, а во дворах спинами по стенам, губы к губам влажно и ночью холодно еще — оттого две пары рук ледяные, носы тоже. Потом неловко протрезвевшие у такси телеграмами обменялись, руки пожали смущенно. Оранжево. Леша еще тогда понял, что в толчке его какой-то мажорчик умело клеет, взгляд быстрый кинул по очереди на часы и кроссы, о своем внешнем виде в моменте взгрустнул. Подтвердилось, когда позволил Кире — Киру — еще едва знакомому Кириллу — себя в капот припаркованной оранжевой кажись ламбы вжимать. Леше еще пришлось постараться убеждая, что пеший маршрут куда угодно с ним под ручку намного интереснее пьяной скоростной езды на иномарке — социальная ответственность. Такая ложь, зато со стонами в губы, и переплетенными пальцами, а на дороге на одного пьяного спокойнее, под плеядой фонарей и в полной темноте. Хорошие моменты вспышками частыми, редкие остатки — густая масляная пленка на воде, через которую ни кислороду ни солнечному свету. Напрягающее следом за нереально хорошим словно тень. Слова грубые, как плевки в лицо тоже часто, и ведь Леша помнит каждую деталь, когда сидел винил себя за то что плохой, за то что глупый и мелкий, за то что не понимает ничего. Все слышал от Кира и не раз, и не два даже. Хуже всего было, когда игнором наказывал, выделяя превосходство свое по всем фронтам. А Лешику плохо было от этого, велся, потому что не мог и не может, хотя сейчас все равно по-другому уже, попривычнее. Ведь вместе хорошо, а как только порознь, так плохо, до блевоты сначала, а потом до слез с видом побитого щенка в одиночестве, сейчас уже просто: ‘Перебесишься — отпиши, я придумал куда съездить в воскресенье ‘. Леша влюбился ебануто. Тогда считал, что влюбился. Потом осталось по факту только ебануто. На самом деле-то ровно наоборот. Оба не готовы изначально были вот так и с головой, но случилось. Кирилл с Лешей другим стал. Волшебная магия любви, ради которой он свои заковырки отслеживать начал и исправлять по мере возможности, или просто совпало и ну просто получилось так. Кирилл раньше больше Кир, а сейчас все-таки Киря, родной такой. Проблемы с доверием были жуткие, сейчас к Леше привык, Лешу любит, только ему позволяет многое, сейчас попроще любить, а раньше столько лил на него, и все только на него, потому что он рядом оказался, терпел, как никто и никогда, принимал со слезами на глазах, потом переживал. Киря себя за это ненавидит. Но теплые моменты с самого начала были, они у обоих в памяти выжжены, это их обоих перерывает.

Алена Швец — Лучшие подружки

— Душно тут. — Леша любит свежий воздух, ноет показушно, когда за ним все окна закрывают, чтобы жарко, чтобы уютно, без потоков прохладных, не замёрзнуть ненароком. — Иди сюда, — Кир на диване расселся и руки вперед протягивает, на себя чужие тянет аккуратно. Леша поддается, на колени усаживается, смущается, чужие бедра своими обхватывая, взгляд в сторону, а потом в глаза напротив. В комнате темно и золотистый свет из холла подсвечивает только лицо Кири, руки теплые его обхватывают, темную очаровательно отросшую челку в сторону и губами сухими к татушке этой дурацкой. Такой дурацкой, что Леша сам хотел себе такую, чтобы двумя дураками. Темные волосы шли, благородили, лицо красивущее подчеркивали — без геля для укладки мягкие и гладкие. В этих волосах денег больше, чем Леша себя когда-либо пытался оценить, потому обращался к ним с благородным уважением — перебирал аккуратно, тонкие пряди пытался в косички заплетать. А еще он очень уважительно резко тянул за них и в кулак собирал, когда Кирину шею выцеловывал и кусал. — Нравится тебе она все-таки, что выебываешься-то всегда. — Когда Леша губами рисунок на щеке накрыл зависнув, Кирилл глаза прикрыл и болтать начал улыбаясь. — Давай тебе тоже. Ромашку. Ромашка ахуенно тебе будет! — Всегда болтать начинал, когда Леша к нему с нежностью какой-то вот такой, непривычно все равно было и нервно оттого, именно от вгляда преданного, который в темноте читался и от нежности, которую Кир считал незаслуженной. Он вообще считал, что за свои закидоны Леша пиздить его должен, это было бы честно. А он только морально мучал своими слезами. — Почему ромашка? — Отстранился и в сантиметрах десяти от чужого лица, в глаза смотрел. И вот комфортно так уже, досиделись рядом и друг на друге до почти нулевого смущения, тихо и спокойно. — Ромашки-веснушки… — Начал напевать Кир, улыбаясь солнечно. — … мы лучшие подружки! — Всеми подушечками пальцев по щекам и носу, там где солнечные пятнышки россыпью, невесомо прикасается, прихлопывает. — На колени сел … — Леша улыбнулся радостно и на мотив песни напел. — А где конфеты? — уже показушно надуто. Кирилл лицо чужое по хозяйски сгреб в руки и к себе прижал, поцеловал медленно и глубоко, мокро, языком встречный обвел. Леша отвечать активно начал, руками плечи Кира обхватил, одной от шеи и до предплечья провел, другую ладонью уважительно в волосы, копну захватив, на коленях ерзать начал, бедра бедрами сжимать, в поцелуй шумно кряхтеть-выдыхать — еще не стонать. Они оба вообще не поняли в какой момент Макаров оказался более ненасытным, чем Гречкин, который любил растягивать и погружаться основательно. Кир резко отстранился от чужого рта, паутинка слюны растянулась между и аккуратно подсветилась случайными лучами света в темноте. Оборвалась. — Ты такой хороший, пиздец! — из Кира это рвется, в голове это набатом, оттого говорит часто-часто. Леша всегда расплывается в улыбке, будто слышит это впервые: раскрасневшийся от поцелуев и только проснувшийся, и Киром придавленный, и когда сам сверху, когда в окно машины голову как собака сует, и когда нежность свою вываливает невероятными объемами.