Открой мне дверь

Открой мне дверь и я войду, И принесу с собою осень. И если ты меня попросишь, Тебе отдам её я всю. © Дельфин — Осень

Тяню хватает одного взгляда на сгорбленную спину Шаня. Он замечает всё: и шатающуюся, как у пьяного, походку, и окровавленную тряпку в руке, и влажные следы его шагов. Когда тот поворачивается, демонстрируя следы на лице и шее, это лишь финальная точка, с выступа которой Тянь ныряет прямиком в океан кипящего бешенства. Шань выглядит не избитым. В конце концов, избитый Мо — это скорее правило, чем исключение. С такого Рыжего началась их история. Ссадины, гематомы, содранные до мяса костяшки, треснувшие рёбра, сплюнутая разбитыми губами кровь — это всё привычно. С ними в комплекте обычно идут полные злобы оскалы, грязные ругательства и неукротимо-непокорный огонь в янтарном взгляде. Сейчас в его глазах лишь пепел. Рыжий костёр потух, залитый ядовитой водой. Тянь задыхается фантомным дымом. Взгляд прикипает к шее Шаня, к следам, которые меньше всего напоминают обычные для драки увечья. Больше похоже на то, что Шаня душили чем-то тонким и прочным, может, леской или проволокой. Тянь представляет это и впервые в жизни осознаёт, что хочет убить. Не покалечить, не отплатить тем же самым, что посмел сделать с Шанем этот змеиный ублюдок. Убить. Уничтожить. Избавиться навсегда. Тянь уточняет лишь для проформы, так и не поднимая взгляд выше изувеченной шеи: — Шэ Ли? Голос звучит мёртвым даже для его ушей, но следить за интонацией сейчас некогда. Шань молчит. Не цедит сквозь зубы «не твоё дело». Не велит отъебаться. Тяню бы хотелось поверить в то, что он не хочет его прогонять, но он понимает: Шань не может. У него не осталось сил на грызню. И хочется его поддержать хотя бы физически, помочь дойти до дома и обработать все раны, а после уложить спать и сторожить его сон, как верный пёс. Кончики пальцев зудят от необходимости прикоснуться, забрать боль или хотя бы облегчить её, но он не уверен, что не сделает хуже. Или что Шань не отшатнётся лишь потому, что едва держится на ногах. Или боится, что даже в таком состоянии Шань шарахнется в сторону. Ярость зовёт действовать, поэтому Тянь кивает самому себе и собирается уйти, но когда он разворачивается, то слышит неуверенное: — Тянь… В голосе Шаня — усталость сотен веков. — Что? Тянь не поворачивается, но это не спасает. Он всё равно видит перед собой светлую кожу с чужой меткой-ошейником. Малыш Мо справится. Он сильнее всего ёбаного мира, так что один ублюдок его не сломает. Шань восстанет из пепла, а вот кое-кто другой уже будет не в состоянии после того, как Тянь с ним закончит. Он сможет снова нормально дышать только тогда, когда Шэ Ли исчезнет из этого мира. — Не надо. Тянь не замечает, когда успевает сменить направление и приблизиться к Шаню вплотную. Он едва сдерживает порыв схватить его за грудки и трясти, пока вся чушь из головы не пропадёт, поэтому позволяет себе повысить голос и буквально прорычать Шаню в лицо: — Не надо что? Трогать твоего дружка? Может, скажешь, что он и на этот раз тебя спас? Хватит его защищать! Злость щедро приправляется по-детски жгучей обидой, и Тяня натурально трясёт от избытка эмоций. Он не помнит, когда в последний раз испытывал столько всего одновременно, но Шань давно научился пробираться сквозь его равнодушие. Он открывает рот, чтобы продолжить свою отповедь, но Шань его опережает. Тянь сначала чувствует ржавый привкус крови и лишь потом понимает: это губы Шаня на его. Шань целует его. Прикосновение почти невесомое и длится всего пару секунд, но Тянь застывает с ощущением ожога всего тела разом. Шань отстраняется и говорит с той вызывающей уверенностью, которая что-то ломает внутри Тяня: — Я защищаю не его, придурок. В его глазах летают подхватываемые вечерним ветром искры, это ещё не привычный огонь, но лишь пока. Тянь снова задыхается. Шань тем временем разворачивается и опять начинает идти в сторону дома, но через пару шагов оборачивается и спрашивает: — Ты идёшь? Как будто есть другие варианты. Тянь не может отказаться, когда Шань зовёт его. Он разберётся с Шэ Ли завтра. Тянь идёт за Шанем.