VI
16 января 2022 г., 17:34
Воздух подрагивает от собравшейся реацу, с каждым часом тяжелеют тучи, переговорщики смотрят друг на друга зло. Одни довольно скалятся, а другие от ярости почти готовы снова схватиться за мечи и кинуться в бой. Пространство снова вздрагивает, и какой-то шинигами переходит на крик, ему вторит квинси, а главные представители сторон напряженно смотрят друг на друга, и лишь потом каждый жестом затыкает своего подчиненного, кидает грозный взгляд, и что шинигами, что квинси нервно кивают, отступая от стола.
Рядом с Яхве нет его Грандмастера, а рядом с Ямамото — Тенджиро, который еще не до конца восстановился. При виде того, как Ямамото хочет непроизвольно взглянуть на место Киринджи, чтобы он увеличил давление реацу и припугнул врагов, уголки губ Императора невольно приподнимаются: одно из главных чудовищ шинигами покинуло поле боя надолго. Однако улыбка быстро исчезает, когда он ловит себя на похожем жесте, ища Исиду. Он иногда замечает, как глава «Подразделения» поглядывает в ту же сторону, а потом быстро отводит взор. Правитель поджимает губы и клянется сам себе, что Исида заплатит за то, что сотворил: перед глазами до сих пор стоит Ичиго, стирающий неловким движением кровь, собирающуюся у его губ; в груди чувствуется фантомная боль от клинка, и он чуть склоняет голову, внимательно рассматривая шинигами. Выдвигает все более сложные условия. Боги смерти кричат, боги смерти недовольны, боги смерти ропщут. Они вынуждены смириться.
— Я рад, что мы друг друга поняли, — Яхве скалится, а у Ямамото дрожат руки — не от страха, от едва сдерживаемой ярости.
За его спиной главы Пяти Великих Домов. За его спиной выжившие члены «Подразделения». Перед ними армия. Император и его отродье, свалившееся на их головы незнамо по какому проклятию… Они недостаточно молились Королю? Недостаточно внимали его речам? Не слушали послов дворца? Они выполняли свой долг, так почему их сторона проиграла?
Они подписывают договор о перемирии. Или же о полной капитуляции шинигами. Квинси были столь любезны, что дали им время чуть оправиться. Неделю. Довольно щедро, хочется горько рассмеяться. По крайней мере, Ямамото стоит сам, и Рецу, прикрывающая его спину, больше не мучается от смертельного яда. Но перед ними прибывшие воины из Вайсланда, затянутые в прочную белую броню квинси с луками и Штернриттеры, готовые активировать фольштендиг. По последнему донесению попавшегося все-таки Исиды, был разработан новый метод множественной активации сил, не забирающий их после использования и не убивающий своего носителя.
Хочется верить, что они смогут, что выстоят, что Сейрейтей стоял тысячу лет до этого и простоит еще, что Король на их стороне.
Но это всё ничего не значит. Потому что перед ними враги. По какой-то неведомой причине решившие их не убивать. Выставившие условия… Не принять которые — обречь всех шинигами и тех, кто владеет похожей силой, на продолжение войны. Император шутить не намерен, не после того, как его единственного ребенка чуть не убили. Ямамото хочется запрокинуть голову, взглянуть в небеса и спросить: «Почему?» Почему Королевская Охрана не спустится и не вступит в бой. Яхве — прямая угроза Королю, о чем всем прекрасно известно. Но небеса подрагивают от силы столкнувшихся реацу, небеса волнуются, небеса дрожат, и только из-за них. Не более.
— Рассматривай это как шанс измениться к лучшему. — Яхве явно настроен помотать им нервы.
Глава почти уничтоженного «Подразделения» нехорошо щурится и клянётся себе, что обязательно найдёт способ вывернуться из ловушки проклятых лучников. Они затаятся. Им просто нужно подождать, шанс обязательно выпадет. Мир — это весы, сейчас камушек упал на сторону правителя, но и им обязательно выпадет шанс потягаться с Империей. Раздавить их.
Ичиго, внимательно наблюдавший за «отцом», многое мог бы сказать по этому поводу, но продолжал дисциплинированно молчать. Не время сейчас. Он понимал, что Яхве просто провоцирует шинигами. Если они сорвутся сейчас, у него будет повод не выполнять договор. Но он также видит, как упрямо наклоняет голову вперед Ямамото — так хорошо знакомый жест. Глава будущего Готей Тринадцать, который, наверное, уже никогда не будет существовать, так просто не сдастся. Этот человек умер стоя, так и не склонив свою голову, и тем более он не склонит ее сейчас.
Но мир нужен. Всем им. Когда-нибудь это поймут и другие… Если для светлого будущего придётся поставить противников в неудобную позу, а будущего главнокомандующего ещё и в неприличную, он поможет. В конце концов, в будущем он только этим и занимался. Ичиго оглядывает войска позади себя, смотрит на Императора впереди и думает об этом «светлом» будущем. Ему кажется, что он ступил на первый красный кирпич адской дороги, на блок, вылитый из костей, плоти, крови и души. Он смотрит назад, видит свою семью, но делает второй шаг. Он не допустит миллионов и миллиардов жертв, и если для этого ему придется работать с Императором, если для этого ему придется перекроить «отца», если для этого ему придется принять его, если для этого он должен стать частью этой семьи… Он готов.
Квинси уходят, ставя шинигами перед фактом своего превосходства, у них ещё много дел. Нужно перенести столицу и решить судьбу предателей.
***
Он не видел Ичиго весь день: тот заперся в своей комнате, в каком-то меланхоличном настроении, размышляя над чем-то. За ужином сын то и дело хмурится, кажется, сжимает в руке невидимый клинок, а в глазах его мелькают золотые искры — не от злости, а от усталости и тяжести его мыслей. Император не знает, в чем дело, но весь день после договора с Шинигами Ичиго вел себя так. Вот и сейчас: смотрит иногда на отца тяжелым, задумчивым, каким-то печальным взглядом, отводит глаза и снова обращается к еде. Теперь сын присоединяется к его трапезам охотнее, говорит свободнее, но иногда в их разговорах проскальзывает какая-то жуткая тоска, и Ичиго иногда замирает на полуслове и долго смотрит на Императора, а однажды он признается: — Мне надо привыкнуть к тому, что я больше никого не увижу. И вот день спустя он все так же молчит, и Яхве внезапно понимает, что, скорее всего, никто и никогда не родится. Не появится на свет мать его ребенка — отныне их род высок и почитаем, благодаря фамилии его наследника, произнесенной им и оброненной так легко — из-за этого перевернулся весь внутренний двор, а его адъютант получил повышение и земли в одной из самых безопасных зон Империи. «Родственники Принца», шепчут теперь все, и Яхве прикрывает глаза, слыша до сих пор голос сына «Ты ее убил». Пусть хотя бы так, Куросаки заслужили это. Никогда не появятся на свет другие, подобные его сыну, не родятся его сестры, не встретятся его отец и мать, и родится ли вообще его отец? Шинигами, поверженные, больше не победители в этой истории, питаемые отныне ненавистью, лелеют свою раненую гордость, несут слово его отца и хотят мести. Все поменялось местами. Смогут ли в этот раз они стать теми, с кем повстречался Ичиго в будущем? Когда-то Урью Исида предал его ради его же сына, верный ему, он вонзил стрелу из священного серебра в сердце Короля Душ. Энрю Исида вонзил кинжал из того же серебра в сердце Ичиго ради шинигами. Яхве иронично ухмыляется. Земля предателей и предательств. Таких разных, но горьких, и от каждого из них по-своему больно. Он надеется, что последний предатель и погибнет на ней. Перед переносом столицы он собрал высший офицерский состав, провел переговоры, будто безразлично смотря на то, как рука каждого берет ручку и ставит размашистую подпись под смертным приговором Исиды Энрю, но в глубине души торопил каждого как мог. Колеблются лишь некоторые — старые боевые знакомые и друзья Грандмастера — но потом качают головами, вспоминают погибших воинов из своих подразделений и, с силой давя на бумагу, ставят подписи. Яхве почти готов выдернуть бумагу из-под руки последнего Рыцаря, который выводит долго какую-то завитушку, но сдерживает себя и позволяет адъютанту забрать приговор, положить в кейс и отправиться на другую сторону пока еще стоящего на старом месте дворца. Скоро будет готова площадка для казни. Но перед этим ему самому необходимо увидеть предателя. Иногда он до дрожи в кончиках пальцев жалеет, что привязывается к таким вот… единицам. Пальцы дрожат вовсе не от ужаса или страха, а от ненависти — когда-то вот так предал его и отец. Каждый из них делает шаг, и другой шагает в ответ, всегда есть другая сторона и фигуры на ней. Иногда надо платить, и не только за поражения. Теперь за эту победу предали и его сына: собственный Грандмастер, тот, кто должен был, возможно в уже невозможном будущем, наставлять его. Император идет к камерам, тяжелое давление реацу будто темным облаком нависает над ним, и стражники у дверей большой залы, укрытой десятком подавляющих барьеров, еще сильнее выпрямляют спины, бледнеют и нервно сглатывают. Яхве невесело усмехается — пусть не теряют бдительности. Стражники закрывают глаза и сжимают копья с печатями-подавителями, их реацу теперь нестабильна и, кажется, колышется от каждого его шага. Наконец, один из стражей открывает дверь для своего правителя, и Яхве входит в круглую залу с кругами печатей. Каждая из девяти давит на узника, и из-за этого бывший Грандмастер с хрипом вдыхает и выдыхает, кашляет, потом снова хрипло вдыхает холодный воздух белоснежной ледяной залы, кашляет, и цикл повторяется снова. Пол камеры частично залит кровью мужчины — отряд инквизиторов хорошо поработал над предателем, и Яхве недовольно морщится, приближаясь к своей бывшей правой руке. Он дергает голову мужчины вверх за седые волосы, плотно обхватывает его подбородок и смотрит в темно-синие глаза: — Почему? — шипит правитель. Ему нужно знать. Нужно знать самому, нужно услышать, а не просто прочитать в отчете. Через пару часов его Грандмастера казнят. Прибудет палач, зачитает обвинения, будет десяток присяжных — Рыцари, а потом голова предателя окажется зажата между лезвиями гильотины, как и положено в таких случаях, и семья Исида останется без своего главы. Хотя останется ли семья вообще — тоже вопрос. Его бы воля, вырезал всех под корень, но теперь каждое решение кажется таким тяжелым, потому что Ичиго всегда будет смотреть на него. Пусть сейчас и с подозрением, но он станет примером для отца, а потом, в будущем, эта Империя станет его. Залитые кровью руины — не совсем то, что должен унаследовать его единственный сын. — А мне нужна причина? — хрипит сипло и отпирается Грандмастер. — Да, — отрезает Яхве. Эмоции снова берут вверх над ним, и голубой свет окутывает седого мужчину, тот надрывно сипит, но недолго — правитель отшатывается, устало трет переносицу, а в голове гремят слова ребенка: «Если ты сойдешь с ума, я убью тебя». Бах снова думает о казни Исиды: Ичиго не стоит этого видеть, он не поймет, но это необходимо. И ему, и Империи, потому что раскрытие военной тайны всегда и везде предполагало жесткие наказания, хотя по воспоминаниям тысячелетнего отражения его самого, будущее в котором жил его сын более гуманно, более терпимо и человечно. Доживут ли они вообще? — задается вопросом правитель. — Отвечай, — гремит Император. Исида с сипом вдыхает воздух и хрипит: цепи гремят от каждого его жеста, и оттого его смех кажется еще более горьким: — Моя жена, — он надрывно смеется, — погибла из-за этой треклятой войны, вся ее семья тоже, — он плачет, — они были моей единственной семьей, — он снова смеется. — Две атаки массового поражения: чей-то банкай и фольштендиг попали в одно здание. И умерли все! Мне не важно, — сипит Энрю, — кто победит, главное — конец. Голова заключенного падает на грудь, и он продолжает плакать и смеяться не в силах остановиться, он задыхается и хрипит, воздуха в легких не хватает, он кашляет, кашляет и кашляет, пока наконец с сипом не замолкает, не отводя глаз от правителя. Император отходит и смотрит на повисшего на десятке цепей мужчину, он вглядывается в каждую черту лица того, что был ему верным другом и советником многие века, и прикрывает глаза, снова смотрит на Исиду и произносит тихим задумчивым голосом: — Единственная семья, да? — спрашивает он. Энрю молчит, следит за его размеренным шагом злым взглядом, но не отвечает на вопрос Императора. — Твоего старшего сына казнят сразу после тебя, — мужчина дергается, его глаза широко распахиваются, он открывает рот, но ни звука не вырывается, — потом твоего среднего сына, который был ответственен за открытие информации о расположении дворца, а потом и младшего за ваше предательство. — Император замолкает. — Знаешь, он так не сказал ни слова. Пусть ему и шестнадцать, но что-то же он должен знать? Хотя мы пока и не приступали к основной части допроса, — уголки губ Яхве чуть приподнимаются. — Что же он скажет? — Он чуть поднимает голову, смотря в основание цепей, которые тихо гремят. — Или скажет его душа? Бывший Грандмастер не сводит взгляда с Императора, открывает рот, дергается вперед, но не может вымолвить ни слова, бьется в цепях, вырывается. Наконец, он трясет головой и просит: — Нет! — его широко открытые глаза чуть сверкают в свете факелов, остатки некогда необъятной реацу вспыхивают и тут же гаснут под давлением печатей. — Что «нет»? — тихо спрашивает Император. — Они же не твоя семья, тебе должно быть все равно, не так ли? — Он следит за бывшим другом, полуприкрыв глаза. — Нет! — кричит пленник. — Не моих детей! — его голос снова срывается, и он опять кашляет. Император зло рычит, смотрит на квинси багровыми глазами: глаза в глаза, больше похожий на голодного зверя, добравшегося до добычи. Грандмастер хочет отшатнуться, но не может, тогда он упрямо и отчаянно продолжает вырываться из своих оков, шипит и кричит. Император не сводит с него чудовищного взора. — Не твоих детей, — яростно говорит он, — а как же мой сын? Ребенок, переживший так много! Ты знал и пошел на это! — Не детей, — умоляет Энрю, кажется окончательно забывшись в своих чувствах. Император молчит, не сводит багрового взора и так ужасающе безразличен, и впервые Грандмастер думает, что Боги не люди. Дети богов тоже — не люди. Он — тот, кому была дарована сила, его роду, но они росли людьми и родились людьми. Их правитель не был рожден человеком, и вырос он не как человек. — Юу ничего не знал! — кричит Грандмастер. — Он даже не подозревал! Я все решил! Остальные лишь повиновались! — Он срывает голос. — Прошу! Правитель молчит, вглядывается в глаза мужчины, отстраняется, оглядывает печати, задумчиво хмурится и, не оборачиваясь, уходит. — Твоя казнь через пару часов, — роняет он напоследок. — Мой ребенок! — срывает голос Энрю. Казнь проходит быстро. Все, как они планировали и рассчитывали. Никаких сбоев в расписании. Все три члена семьи умирают один за другим, а потом продолжается допрос и четвертого. Его снова ведут в допросную камеру, задают вопросы, а потом вмешивается сын Императора. Всё-таки Ичиго — очень добрый ребёнок, с лёгкой грустью думает Яхве, наблюдая за сыном и последним представителем семьи Исида. Тех, кто предал не только свой народ, но и всю Императорскую семью. Тот, чью жизнь Ичиго отстаивал с боем. Если бы не он, этого мальчишку ждала бы та же участь, что и его старших братьев. Они стоят в камере и наблюдают за допросом младшего из Исид. Ребенок дрожит, его чуть трясет, хотя ему просто пока задают вопросы, и, в конце концов, все-таки как-то узнавший о сложившейся ситуации и настоявший на своем присутствии, Ичиго срывается и открывает дверь допросной. Император не мог найти в себе того милосердия к предателям, что проявил его сын. Ичиго сжал руку мальчика, и ребенок вскинул голову, смотря на юношу. Домашний джемпер помялся, глаза от страха блестели и нижняя губа чуть дрожала, руки до этого то и дело нервно комкали края рубашки, так и не заправленной в брюки. Ребенок… всего на два года младше его самого. Ичиго кинул холодный взгляд на Яхве, который вздохнул и кивнул, позволяя вынести решение. Он не мог отказать Ичиго, особенно сейчас. — Тебя отправят в мир живых, — он погладил ребенка по голове, и глаза того заблестели от слез, — с тобой отправятся слуги твоего дома… — Мои братья? — всхлипнул ребенок. Ичиго замолчал, глубоко вздохнул, но не произнес ни слова, только сжал плотнее губы и убрал руку с головы ребенка. Тот чуть дернулся, его голова опустилась еще ниже, и слезы хлынули с новой силой, капая на джемпер. — Мне жаль, — тихо признался Ичиго, — я соболезную тебе и знаю, что такое терять члена семьи. — Ребенок снова всхлипнул. Ичиго сжал руку в кулак и наконец снова погладил ребенка по голове. Юу не дернулся, но и не вырывался, он только сгорбился еще сильнее, кажется, понимая, что теперь он абсолютно один и только из-за заступничества принца остался жив. — Ты сможешь жить в своем семейном особняке там, — продолжил Ичиго, ребенок вцепился в рукав его формы, — жить счастливо… ради своих братьев, жить за них… — Говорят, они пытались убить вас, — заплакал еще сильнее мальчик. — Это пытался сделать твой отец, — неохотно признался Ичиго, — твои братья… это другое, но основная вина на твоем отце. Юу сжался и отпустил рукав Принца, он обхватил себя руками, опустив голову. — С тобой не должно было этого произойти, — тихо закончил Ичиго. — Просто живи. Тебе будет тяжело, но живи.***
Перенос столицы дается нелегко: город окутали маленькие и большие сверкающие ярко-синие всполохи барьеров, все люди попрятались в помещениях, и улицы пусты, будто столица мертва. Сам Император стоит в воздухе и давит, давит своей силой, пока медленно матово-черная пелена не начинает поглощать каждое здание и каждую постройку. Мгла поднимается снизу, затапливает улицы, и звенит тишина, пока десяток рыцарей и он сам наблюдают за этим, контролируя процесс. Грандмастер — главный помощник в таком трудоемком процессе — мертв, а рядом стоит Принц и Наследник, который, нахмурив брови, смотрит, как мгла поднимается все выше и выше, куполом накрывает высокие башни. Ребенок морщится, и Бах понимает — тот уже если не видел, то слышал точно об этом в своем времени, и, похоже, это был не торжественный или ответственный момент, а скорее миг грусти, отчаяния и паники. Он не кладет руку на плечо сына, не думая, что именно он должен поддерживать ребенка в его горе. В конце концов… он — его первопричина. Тяжесть переноса давит на плечи, и Яхве чуть горбится: на месте столицы появляются золотые поля пшеницы, и Ичиго с восхищением смотрит на колосья и на полянки, поросшие травой и полевыми цветами, на небольшие рощицы, чувствует с шоком порыв теплого ветра на своем лице и оглядывается на «отца». Перенос завершен, Яхве расслабленно расправляет плечи, чувствуя жуткое утомление, ощущает с удивлением и теплом руку ребенка на своем плече, а потом Тень тут же уводит их снова во дворец, в покои Императора. Император вздыхает и переводит взгляд на мальчика, который устроился в темно-коричневом кресле рядом с его кроватью, обложившись мягкими подушками. — Ты же знаешь, что не обязан сидеть здесь? — Яхве пытливо смотрит на сына, хмуро разглядывающего поле шахматного боя перед собой. — Моё присутствие помогает тебе восстанавливаться, — Ичиго делает шаг ферзём, внимательно ожидая ответного хода Императора. — Чем быстрее ты восстановишься, тем быстрее часть внимания квинси вернётся на тебя. Можешь считать, что я оберегаю свои нервы. Об этом аспекте своей реацу Куросаки узнал почти случайно, после конфликта с баунто, когда получил доступ в поместье Кучики. Официально — на правах друга Рукии, а также чтобы могущественный капитан шестого отряда мог приглядывать за проблемным риока. Но в тишине коридоров старинного поместья древнего клана слуги тихим шёпотом передавали слух, будто его реацу помогает восстанавливаться сестре достопочтенного главы Кучики и как этот самый глава едва ли не с боем вырывал разрешение оставить чужака в своём доме, а не в казармах четвёртого отряда. — Вот как? — Правитель квинси улыбается, наблюдая, как мальчик смущённо дёргает щекой. Шахматная партия идёт второй час, вызывая волну приятного удивления. Его наследник умеет не только сражаться. — Значит, коварный план? — Ты против? — Ичиго поднимает на него взгляд серьёзных тёмных глаз. — Нет. — Яхве довольно щурится: он не собирается отказываться от такого повода провести больше времени с ребёнком и лучше понять его. — Ты хорошо играешь. В ответ на искреннюю похвалу мальчик как-то странно улыбается и выговаривает, словно цитируя какой-то устав: — Все учащиеся средней и старшей школы, помимо посещения основных учебных мероприятий, обязаны состоять и участвовать в клубной жизни минимум одного школьного клуба или кружка. — Он фыркает и поясняет: — Последнее, на что я желал тратить своё время после уроков. Поэтому я договорился с главой Клуба шахматистов, что буду участвовать в школьных соревнованиях, стабильно занимая места не ниже первой пятёрки, в обмен не появляясь в его вотчине чаще одного раза в месяц. Школа получала награды и призы, я - свободное время. Хороший размен, которому следовало соответствовать. Яхве хмыкнул и в два хода поставил сыну мат. В его покоях жарко пылал камин, согревая после сильной растраты реацу, а сын сидел напротив, почти не опасаясь и не шарахаясь. И это, Король побери, было невероятно приятно. Разделять с кем-то родным тишину и спокойствие пусть и вынужденного, но всё же выходного. За спиной Ичиго на книжной полке стояла серая книга, запятнанная давно высохшей кровью. Император запретил её менять и убирать. Отныне и впредь он желал видеть её перед своими глазами. Всегда. Как зримое напоминание и предупреждение о том, как близко прошла трагедия. Как вечный зарок. Он не тешил себя мыслью, что вот теперь-то всё будет хорошо, тихо и гладко. Они с ребёнком очень похожи, но тем разительнее немногие, но явные отличия. Будут споры, наверняка случится не одна ссора.
