Разница в тысячелетие

      У него в руках книга по основам духовной анатомии, небольшая, в серой шершавой обложке с экслибрисом креста квинси на чуть более светлом форзаце, свидетельствующем о её принадлежности к императорской библиотеке. Азы в ней изложены простым и доступным языком, как раз для того, кто ничего не знает об анатомии души и только-только начинает её изучать. Император бережно проводит пальцем по корешку книги, взвешивая учебник на ладони. Отдать сейчас или вечером?       Он мог бы отдать приказ адъютанту, и уже через несколько мгновений книга была бы в руках Ичиго, но, рассматривая эту идею с разных сторон, Яхве нашел её… неудовлетворительной. У него ещё много дел, военное совещание и целый стол с разложенными датенами с докладами и документами, две назначенные аудиенции — так много дел у правителя, которые никто, кроме него, не сделает. И всё же он хочет отдать эту книгу ребёнку сам. Посмотреть, как он отреагирует, ощутить отклик реацу.       В принципе, у него ещё есть немного времени.       Яхве прикрывает глаза, сосредотачиваясь на реацу сына, тот ощущается не так уж и далеко, у тронного зала. Рядом с ним советник Императора.       Он неспешно поднялся и вышел из кабинета, за ним последовали несколько адъютантов с отчетами, и Яхве, погрузившись в мысли, чуть прибавил шагу, так что офицеры отстали на пару метров, а сам он уже быстрее направился к тронному залу. На секунду ему представилось недовольное лицо сына, чуть кривая усмешка, а потом наверняка неловкая благодарность, и почему-то Яхве был уверен, что книга мальчику понравится, что потом он придет и, наверняка, точно-точно, убедил он сам себя, задаст ему пару вопросов и, наконец, начнется его обучение — неторопливое, отличное от того, что до этого проходил ребенок. И, благодаря этому, он будет ассоциировать квинси с миром, их реацу и присутствие будет напоминать ему в будущем не о войне. Настало время создавать новые воспоминания. Пусть это и звучало нехарактерно оптимистично для Яхве, но, оглядываясь на прошлое, он мог надеяться только на оптимизм.       Новые воспоминания были отвратительными.       Чуть ниже груди его пронзила жуткая, сжигающая все его существо боль. Боль была не его, а сына. Их связь стала сильнее, и теперь почему-то именно в этот момент он почувствовал весь спектр боли, что испытывал его ребенок. «Священное серебро», — прошипел он сквозь зубы, узнавая знакомое жжение, которое наверняка сейчас еще сильнее ощущало его дитя. Огненным пламенем жжение распространялось от района чуть ниже сердца по всему организму, будто пожирало его силу. Какая-то тупая боль и онемение распространялись выше, почти достигнули головы, и книга наконец выпала из пальцев Императора. Он быстрым шагом, почти бегом, устремился к залу, краем глаза заметил спешащих и ничего не понимающих адъютантов.       Кто убийца? Кто тот безумный идиот, мерзость, недостойная жизни, покусившаяся на убийство кронпринца? Его наследника. Его единственного сына.       Бах постарался отбросить лишние мысли — все хорошо, грандмастер был рядом и принцу, наверняка, уже оказана первая помощь, а этот безмозглый мешок из костей и мяса уже точно мертв.       Шаг. Другой. Третий. Он стоит. Больше не может сдвинуться, напоминая статую, высеченную из дорогого черного мрамора и оставленную на века. Кажется, что он снова в той бездонной тьме веков без чувств и права на жизнь. Ему кажется, что его снова покидают. И его покидают. — Как!.. — вырывается у него рычание, но прежде он тянет руку к ребенку, с губ которого капает кровь.       «Стой! Остановись!» — должен кричать он, но онемел. «Идти опасно! Ты умрешь!» — Он должен предупредить его о священном серебре, но тело его сына проваливается, будто он почти на грани сознания, в разрыв пространства, и с губ Правителя срывается грозное окончание фразы: — …смеешь ты, предатель! — шипит он в гневе.       Напротив лужи крови — крови его сына, старается не думать он — стоит его правая рука и Грандмастер Империи, Энрю Исида.       Исида падает на колени, не в поражении, не сдаваясь, не от слабости при виде Императора или радости свершенного. Священный отбор пожирает его силу, его кости, его плоть, и он кричит. Ужасный крик разносится по залам, замирают испуганно адъютанты, и Яхве с тихим сипом вдыхает снова воздух, останавливая Аусвелен — Ичиго бы не понравилось. Однако обессиленный и полностью седой Энрю уже лежит на полу, жадно вдыхает воздух и царапает горло — плоть в некоторых местах обожжена, и он хрипит. — В камеры, — безразлично роняет Император и устремляется к луже крови. Садится перед ней и опускает в нее ладонь. Кровь не липкая — едва теплая и чем-то похожа на воду, медленно темнеет и, наверняка, через еще пару минут начнет сворачиваться. Кровь его сына. Перед глазами проносятся десятки, тысячи смертей квинси. Его народ умирает самыми различными способами и путями, и никто лучше него не разбирается в концепции смерти. Он давно привык к этому, прикрывает лишь иногда глаза, если знал умершего, да выпивает порой на полбокала вина больше в какой-то из особенно печальных дней.       Но сейчас отчего-то больно. Как-то пусто и не верится. Он знает все о смерти, но не знает ничего сейчас и не верит. Не чувствует своего ребенка, впервые за эти дни не чувствует маленькой, тонкой, прерывающейся время от времени нити-связи с его сыном. Он снова погружает руку в кровь — ничего. — Всю семью Исида, — цедит он сквозь зубы, вставая, — в камеры и на допрос.       Семью, которой, пусть и почти не показывая этого, как думал он сам, дорожил его ребенок. С потомком которой он прошел через жизнь и смерть. В семье этого потомка он попытался найти здесь утешение. Но, кажется, нашел нечто иное. Доверие, оказанное этой семье, не было оправдано. Император безразлично обвел тронную залу холодным взглядом, развернулся и направился обратно в кабинет, подобрал раскрывшуюся книгу все еще испачканной в крови рукой, не замечая, как багровый пятнает белый крест квинси на форзаце, и с шипением выдохнул, не обращая внимания на единственного бледного, но спешащего за ним адъютанта.       Где бы ни был сейчас ребенок, Баху остается только верить, что все обернется наиболее благоприятным образом. Император сжимает переплет изо всех сил, книга трещит, кажется, вот-вот рассыплется под его пальцами. Он вернется, он должен вернуться, он будет жить. Под сердцем до сих пор ноет чужая рана от священного серебра. По крайней мере, виновные поплатятся.

***

      Ичиго садится ровнее, вытягивая на ветке ноги, и с силой прижимается затылком к холодному, чуть шершавому стволу дерева. В Уэко Мундо они все такие: серые, непонятно как и из чего выросшие, холодные и почти каменные. Сидеть на них не слишком удобно, но всё же удобнее, чем на песке из тысяч и тысяч крупинок пепла, осыпавшихся за тысячелетия с погибших в сражениях пустых.       Кончики пальцев бездумно выводят узоры на плаще, окружившем его мягкими складками. В голове роятся сотни мыслей, путающиеся и сливающиеся между собой, как разноцветный дым — поди разгляди и пойми, какая где и с чего начиналась.       Занпакто во внутреннем мире молчат, терпеливо и стоически снося хлещущий внутри ливень, от которого по окнам многоэтажек стекают тонны воды. Тяжёлые низкие облака закрывают всё небо от горизонта до горизонта, цепляясь тёмными тучами за самые высокие небоскрёбы.       Принять решение Ичиго должен самостоятельно.       Вопреки обычаю, выбор есть. Миры не развалятся, не обратятся в пепел, если он ошибется, в этот раз перед Ичиго просто «сотня дорог». Он ведь может уйти. Не в будущее, раз уж его теперь нет, но просто. В мир живых, если очень захочется. У простых людей до появления нормальных документов и современных баз данных, как до Китая. Боком, раком, на карачках. Вроде бы где-то на его просторах даже затесались — или появятся в ближайшие пару столетий — Баунто. В чём-то Ичиго им даже симпатизировал, помнится. Вправить мозги Карии, сколотить что-нибудь приемлемо-приличное из их общества, укрыть от Общества душ и посмотреть, что из этого выйдет.       Или остаться в Уэко Мундо, если уж совсем всё осточертеет? Ичиго вздыхает и опускает глаза на постоянно пополняющиеся упрямыми минусами рассыпающиеся горы пустых. Если постараться, он сможет свернуть реацу в достаточной мере, чтобы вокруг него не умирали недостаточно сильные. А что? Сколотит подобие Эспады, отожмёт у Бараггана замок… Ховайто должно понравиться.       Можно было бы даже в Сейретее затеряться, если бы его там так не стремились прикончить. Конечно, вряд ли у действующего Готей-13 есть полный список его способностей и подробный портрет, но ведь вечно скрываться и прятаться не получится. Ичиго себя знает. Привяжется, заступится, пойдёт кого-нибудь защищать и неизменно привлечёт внимание. Итог известен, банален и предсказуем до невероятности: его реацу узнают, проанализируют, его самого запрут в Гнезде Личинок, из которого он сбежит, оскалит зубы, а потом хаос, паника и… Империя это заметит.       Юноша вздыхает и жмурится до цветных вспышек перед глазами. В лесу всё ещё нетипичная для этой части мира пустых тишина. И всё, что он тут думает, это, конечно, отговорки.

***

      Уснуть Император так и не смог. Сон, конечно, не шел. Король бы побрал Накк ле Вара с его тихими увещеваниями о состоянии Императора. Пришел бы сон, как же! Он с силой сжал кулак и ударил по кровати: сила вырвалась неконтролируемым потоком и часть каркаса надломилась — ему было все равно. Он закрыл лицо руками и размеренно задышал. Это было больнее, чем он думал. Обретать что-то и терять. Он не думал, что за всю свою, несомненно, бессмертную жизнь почувствует что-то подобное. Он давно отринул все, похожее на привязанность к кому-то, ради своего дела и Империи.       Но это было так близко и так живо. Почувствовать это и потянуться к этому ощущению.       Ты не один. У тебя кто-то есть. Кто-то, кого ты можешь, имеешь право назвать семьей, кто-то, кого ты можешь просто любить без причин. Пусть этот кто-то и сложный, такой незнакомый, на самом деле так знаком и похож на тебя. Твой ребенок.       Мечта осуществилась, все поменялось местами. Бойтесь желаний своих. Вместо того, чтобы стать сыном, он стал отцом, но то, что он получил, превзошло все его ожидания. Эта странная волна не то тепла, не то привязанности, не то восхищения, не то совершенно нерационального холодного расчета, как бы парадоксально это ни звучало. Хотелось столько всего сделать, был план, но были и эмоции. Ребенок — его продолжение — восхищал и ужасал его каждым мигом своего существования. Как и ожидалось от сына Императора.       Бах забылся не то сном, не то тревожным бредом о понятии семьи, которой у него по определению не могло быть. Право на оптимизм, когда он родился, не было положено ему. На самом деле, до этого момента он даже и не думал, что Бога можно чем-то обделить.       Новые воспоминания были отвратительными, и он хотел забыть все поскорее.       Сквозь тьму сознания капелью прозвенела странная трель из золотых вспышек, красных искр и нежно-голубых светящихся огоньков, она тихим звездопадом рассыпалась где-то на краю сознания и погасла.       Яхве закрыл глаза рукой и с силой провел по лицу. Ичиго был жив.       Где-то далеко и совсем один, его ребёнок жив, и… это всё, что он может сказать. Священное серебро не убило его, хотя и ранило очень сильно. Пробило насквозь, но не забрало жизнь. И уже не заберёт. Яхве понял это вдруг отчётливо и ясно — если мальчик не умер сразу, его занпакто спасёт его, оттащив от края. Даже если вновь придётся пробить дыру в его груди, чтобы избавиться от отравленных тканей, пустой сделает это и сохранит хозяина.       Против всех ожиданий, новое знание не приносит облегчения. Яхве с силой сжимает зубы и жмурится, не убирая руки от лица.       Нетрудно догадаться, что подумал ребёнок, так до конца и не принявший своего наследия. Слишком мало времени прошло, слишком страшным был прошлый опыт. Ичиго хотел уйти, это было очевидно, он хотел домой, вернуться к тем, кого оставил на руинах королевского дворца где-то на тысячу лет вперёд. Он имел на это право, как бы Яхве ни желал оставить сына только себе. Останавливали его лишь не до конца восстановившиеся силы. Ему нужно было время. И Император хотел успеть привязать дитя к себе за этот промежуток времени.       Не успел.       И какой выбор теперь сделает Ичиго, нетрудно догадаться. Сам бы он никогда не простил предательства.       Яхве сжимает ладонь в кулак и мысленно тянется к тем мерцающим искрам, что так далеко и в то же время близко. Тьма расступается, бледнеет, сереет: светлеет матовая черная гладь, но впереди снова море теней, извивающихся и переплетающихся в ужасающем танце смерти.       «Не уходи!» — зовет он.       Услышит ли?..       А спустя мгновение в небе взрывается вспышками света падающий купол защиты и распознающие реацу барьеры поднимают тревогу. Шинигами!

***

      Ичиго просто из принципа и сомнений пинает камешек, тот катится по песку уже отнюдь не леса меносов, и Ичиго с «интересом» оглядывает окрестности. Реацу свернута, и пустые больше не погибают у его ног. Пейзаж точно такой же, как и спустя тысячу лет — песок, что пепел тысячи минусов и адьюкасов, деревья — вершины скал леса меносов, дюны и иногда скалы, и огромная сияющая холодным золотом Луна над головой. Она не меняет формы, не случаются затмения, и Ичиго не может не задуматься, а есть ли космос в этом измерении. Является ли Уэко Мундо планетой, или можно ли назвать все это абсолютно разными измерениями, где у каждого своя вселенная? Ичиго качает головой и снова пинает камешек. Раны — нет, а Ховайто постепенно начинает ослаблять иеро, позволяя уже блюту охватить защитной сетью его тело. Где-то на периферии сознания звенит и чуть натягивается тонкая нить-струна связи с «отцом».       Ичиго пинает камешек и запрокидывает голову, снова разглядывая Луну. Что же, посмотрим.       Интересно, если он попробует подняться выше, упадет ли он рано или поздно, как Икар, разбившись о земную твердь? Ичиго хмурится, делает первый шаг, чувствует недовольство обоих Зангетсу, но мягко ухмыляется им — он не идиот, просто пара шагов и ничего больше. Он обещает им и, наконец, делает второй шаг.       «Не уходи!» — слышит он обеспокоенный голос в своем сознании.       Он оглядывается и останавливается — камешек закатился в одну из трещин, ведущих в лес меносов, скрывшись с поверхности мира пустых и глаз его странных обитателей.       Можно пойти и достать его, можно поискать новый. Можно плюнуть и всё-таки полетать.       …можно сделать вид, что показалось…       Только летать уже не хочется, а пинать камешки бесполезно. Глубоко вздохнув, Ичиго садится, скрещивая под собой ноги, и запрокидывает голову к вечно-тёмным небесам. Уэко Мундо… мир тишины. Мир самопознания через бой и смерть. Мир обнажённых инстинктов, чувствительных, что освежёванное тело, с которого содрали заживо шкуру. Мир, страшный в своей дикости и умиротворяющий в своей пустоте.       Песок здесь напоминает серый пепел и прогоревшую золу. Он мягче, чем в Мире живых или том же Сейретее. В этом есть своё очарование. Ичиго загребает горсть вечной пыли, наблюдая, как она просачивается между пальцев и рассыпается прахом по ветру.       Он не обязан возвращаться. Его, на самом деле, вообще не должно касаться ничего из того, что происходит в этом времени. Подумать только, две недели назад он сражался насмерть с квинси, не собираясь отступать или сдаваться. А сейчас… — Зачем я ему нужен? Старик, ты знаешь? Он ведь должен понимать, что я чужой…       Если закрыть глаза и представить себя окруженным темнотой, то он почувствует себя парящим в невесомости. В этом темном нигде и никогда Ичиго сразу увидит тонкую золотую нить, тянущуюся куда-то вдаль и исходящую из его сердца. Это состояние похоже на медитацию, хотя раньше он не так прибегал к ее помощи. Раньше золотой нити не было, хотя были другие. Две серебряных-полупрозрачных — сестрам, две оранжевых — Садо и Орихиме, грубая, тоньше волоса, но куда прочнее стали, для Исиды, и два-три десятка прозрачных, словно леска, для шинигами и… отца. Для Шибы Ишшина. Ичиго всегда думал, что это связано с тем, что отец тоже шинигами, не задумываясь, что сам никогда не делил своих близких и друзей на расы. Хотя у него и для десятка пустых отыскались нити — белые, костяные. И всё же он никогда не думал, что это что-то большее, чем вымысел его усталого сознания.       А теперь знает. Потому что старых нитей больше не осталось. Им на смену пришла одна, сплётшаяся из десятка тонких, словно солнечных, лучей. Нити-связи. Нити-принадлежность. Ичиго принадлежал Шиба Ишшину сердцем, но не кровью, и оттого их связь была тоньше, чем с сестрами или друзьями… Но почему-то связь-сердце была такая тонкая, готовая разорваться в любую минуту. Недоверие.       «Я расскажу», — сказал Ишшин.       А потом молчал целый год тишины и отчаяния, когда Ичиго чувствовал себя будто оглохшим и больше не слышащим шума жизни. Будто он очутился на дне океана и никого рядом не было. Друзья — сбегали с уроков, виновато оглядывались, неловко улыбались и прятали глаза, отец… Пинал его утром, улыбался как раньше, молился перед плакатом и делал вид, что ничего не произошло. Он почти заживо оторвал от себя часть своей души. Ничего. Не произошло. Ничего. Ичиго усмехнулся.       Он может отрицать очевидное вечно, но сам прекрасно видит — он уже привязался. Невозможно было отвернуться от той искренности, с которой к нему тянулся этот Яхве Юхо Бах. — Зангетсу, — Ичиго открывает глаза и поднимается на ноги, — какая разница во времени между Уэко Мундо и Зильберном?       «Такая же, как с Сейретеем», — эхом отзывается старик.       «Хорошо. — Значит, в мире квинси уже скоро рассвет. — Отведи меня», — просит Ичиго.       Возможно, он об этом пожалеет. Скорее всего, так и будет. Но ему тоже не хочется обрывать золотую нить, по которой время от времени протекает странное, пугающее привыкшую к одиночеству душу тепло.

***

      Бах подскакивает и недовольно хмурится, быстрым шагом, хотя совсем не шагом, а хиренкьяку, вылетает из дворца — сражение совсем рядом, а значит, ублюдок Исида успел перед тем, как вонзить нож в спину его сына, еще и передать координаты дворца. Император сжимает кулаки — перенос дворца путем искажения пространства в будущем отнимет у него немало сил. Но это не важно, главное отбиться от безумных мечников и найти сына, поговорить с ним.       «Я помогу закончить вам войну», — чертов предатель!       Мир вокруг взрывается криками — он слышит каждого своего воина, каждого офицера, приближенного, адъютанта и рыцаря — каждый из них кричит что-то свое. Кто-то отчаянно надрывно, кто-то от боли, кто-то от одиночества перед смертью, кто-то зовет на помощь. Он прикрывает глаза и сразу бросается в бой. Враги решительны, враги собраны, враги ликуют, и он слышит крик рядом от одного из капитанов — Тенджиро Киринджи — вспоминает он. — Ну что теперь? — Тот скалится ему. — Твой наследник мертв! Что же ты будешь делать, чудовище?       Яхве скалится в ответ, даже не пытаясь подавить злобный блеск торжества в глазах — идиоты, его сына не так просто убить. — Убивать, — роняет он, и тут же вспыхивает меч из концентрированной реацу, обрушиваясь на демона горячих источников.       Тот пятится, на секунду отступает, сплевывает тростинку, которую жевал, но все же продолжает напирать. Рядом накатывает девятым валом кроваво-красная волна воды с высоким содержанием реацу, почти заживо сжигая и своих, и чужих — лишь бы добраться до Императора. Бах отступает в мерцающем шаге за спину шинигами и снова рубит клинком. — Наконец! — торжествующий крик Уноханы обрывается, когда блют Анхабен почти стирает ей руку.       Унохана морщится, поднимает клинок и обрушивает удар на Яхве, Император отражает удар тенью и ухмыляется. Идиоты. Им следовало прихватить Ичибея. Он торжествует: и это нападение? Ха! Пусть и капитаны, но против него эти наивные сопляки — ничто. Победить его просто так? Не смешите, его войска и он сам сметут их, а скоро и прибудет элита Штернриттеров с соседней базы, которую они держали для него.       Однако его торжество тут же угасает. Вздымается гора пламени, все шинигами тут же отступают, и он отдает аналогичный знак квинси, которые с запозданием активируют блют артери и исчезают в мерцающем шаге.       Яхве сжимает зубы — а вот и Ямамото… Глава «Подразделения» здесь, а значит, они хотят, как минимум, переломить ход войны.       Он не позволит. Он уничтожит головореза, который задумал убить его сына. Сотрет его с лица земли. Ублюдок больше не тронет Ичиго даже пальцем.       Пламя пожирает капитана и все рядом с ним, блют постепенно начинает не выдерживать, Юхо почти активирует шрифт, когда небо над ними расцветает оттенками багрового: снова оттенки магмы, черный разлом и красные полосы от горизонта до горизонта — буквально картина ада.       Император улыбается.       Всех вокруг, не разбирая на своих и чужих, на мгновение придавливает колоссальной, чудовищной реацу, обжигающей зимним, колючим холодом. Его наследник.       Битва на секунду замирает, остановленная отскочившими друг от друга в едином порыве шинигами и квинси. Они все поднимают головы, обращая взгляды к чёрному провалу в бездну, из которой, все знают, обычно извергаются пустые. Вот только в этот раз там стоит тонкая фигура в белой форме. Яхве почти видит, как ребёнок щурит глаза, прикрывая пылающие расплавленным золотом радужки — миг раздумий над кровавым полем брани. Целых два удара сердца — словно вечность, сотканная из тысячелетий, — Император не знает, какое решение примет его сын.       А затем время мира ускоряется и тонкий силуэт, лишь качнувшись вперёд, срывается в бой, окутываясь тёмным коконом ядовитой реацу. — Гетсуга Теншо! — чёрный серп ударяет в ближайшего капитана, снося того с ног и почти убивая не успевшего защититься шинигами.       Ямамото, не отвлекаясь, бьет сильнее и сильнее, но Императору плевать. Вот он, момент торжества! Он ухмыляется, говорит безумному головорезу: — Что я буду делать? О! — Он долго тянет гласные, наслаждаясь каждым звуком. — Я буду ликовать! — Его дитя живо.       Ямамото хмурится, злится, с боевым криком бросается на Императора, но потом резко исчезает из его поля зрения. Яхве зло оглядывается, оборачивается и замечает раскаленный клинок, направленный ему в сердце. Он отклоняет его мечом из реацу, клинок, кажется, чуть скрипит, сыплет голубыми искрами и, наконец, распадается во вспышке. — Ублюдок! — шипит Император, замечая стрелу из священного серебра, которую глава «Подразделения» зажимал в другой руке.       Бах материализует клинок с тяжелой золотой гардой в другой руке, но отчаянно не успевает. Он шипит сквозь зубы, понимая, что надолго стрела его не остановит, но хлопот принесет немало. Император поднимает клинок, ловящий золотом отблески пламени, тысячи огоньков, будто светлячки, озаряют его лицо, прежде чем все тонет во тьме, которую буквально источает его наследник.       Ичиго голой рукой сжимает стрелу, хмурится и недовольно признается: — Тысячу лет вперед ты мне нравился больше. — Сын рубит одним из своих матово-черных клинков, и от досады шипит уже Ямамото.       Яхве перемещается за спину капитана, собираясь нанести ему удар, но вместо того, чтобы обернуться, Ямамото зло смотрит на его сына и сплевывает: — Банкай, Занко но Тачи.       Ичиго смотрит на волну пламени широко раскрытыми глазами, и Яхве, перед тем как двинуться к нему, едва-едва успевает услышать голос своего сына: — Отошли всех. — Ребенок поднимает белеющий клинок.       Золотые глаза холодно и безразлично смотрят на окружающих его людей — пустой оценивает обстановку, прежде чем голос его сына, сына, а не бездушного монстра, отстраненно роняет: — Ресурекшион, Премьера этапа, — глубокий, но мягкий голос Ичиго срывается на металлический скрежет, и невольно, но все стоящие рядом вздрагивают: пустой в глазах его сына ликует, и Яхве буквально чувствует, как в ликовании поднимается чудовищная реацу, окутывая все.       Мир чернеет, пламя капитана прорывается вперед, но ядовитая черная гладь силы слишком концентрированна, чтобы ее мог пробить хоть кто-то. Ему кажется, что он слышит рев тысяч пустых, Ямамото, объятый пламенем, вынужден отойти назад. Мир вокруг холодный, темный, негостеприимный, а ведь когда-то это была дворцовая площадь для парадов с небольшими цветниками. Теперь тени длиннее, черная реацу подавляет, и Император только и может, что смотреть на своего ребенка, который снова заносит клинок. — Гран рей серо, — снова тихо и как-то безразлично роняет мальчик, и Яхве чувствует, как тот пытается абстрагироваться от накатывающих на него чувств.       Темные глаза с золотой радужкой на секунду прикрываются, будто не желая видеть то, что сейчас произойдет, а потом мир накрывает бесконечно холодная, черно-золотая волна. Она отливает багровым, он слышит и видит в ее реве тени, они бьются, перетекают одна в другую, убивают друг друга, рвут друг другу глотки и вечно сражаются. Инстинкт убивать, победный вой тысячи адъюкасов будто вторит предсмертным крикам. Император видит, как искажается пространство, дрожит воздух, видит, как собираются солдаты и офицеры под десятком защитных барьеров, которые бьются и бьются, снова и снова, и в конце концов накрывает собравшиеся войска блютом Анхабеном.       Ямамото полностью скрыт черно-матовой волной с багровыми отблесками и золотыми искрами. Император не видит ни единой искры пламени. — В конце концов, неважно, насколько мощной техникой убийства ты владеешь, — искаженным голосом говорит Ичиго, — однажды «он» сказал это мне. — Он устало склоняет голову в сторону. — Если реацу соперника может превзойти тебя — ты ничто. — Ичиго проводит рукой по волосам, смотря в сторону. — Он был… — он колеблется, — будет ужасен, но самое страшное, — ребенок смотрит на место, где был Ямамото, — что в этом он прав.       Всё, что оказалось на линии чудовищного удара, спеклось в чёрный шлак и оплавилось. Над землёй колышется жаркое марево, и стремительно остывающие камни застывают расплескавшимся стеклом, но в воздухе вопреки всему царит ледяная, колкая реацу, раздирающая горло и лёгкие, не позволяющая напиться воздухом, сколько бы его ни вдыхал. Страшная, отравленная реацу, опасная всем, кроме своего хозяина.       Генрюсай Ямамото лежит впереди, в двадцати метрах от того места, где стоял раньше. Обожжённый до черноты, раненый, истекающий вязкой тёмной кровью, но ещё живой. Из одежды на нем уцелели только сильно истрёпанные хакама. Меча нигде нет. Головорез хрипит, булькает кровью в горле, неловко дёргается, шевелится, у него нет сил даже ползти. — Удивительно, — произносит Ичиго в тишине оборвавшегося сражения. — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал, хотя я почти не сдерживал себя, — уголок губ на секунду дёргает в подобии улыбки облегчения. — Твой занпакто спас тебя, укрыв пламенем от основного удара. Пожертвовал собой. Хороший меч. Без божественного вмешательства уйдут десятилетия, если не несколько сотен лет, прежде чем ты вновь сможешь призвать его.       Ребенок оглядывает побоище, в которое превратилась дворцовая площадь. Руины некогда красивых зданий дымились от столкновения техник и реацу, что-то догорало и тлело, кровь текла по земле, впитываясь в стыки плит, живописно и страшно застывая в картинах веерных брызг. Так похоже на то, что было в будущем.       Перед глазами как наяву вставали воспоминания разгромленного Сейретея. Даже раненые шинигами копошились почти так же. Последняя атака нанесла страшный урон богам смерти. Всего лишь отголоски мощи, обрушенной на будущего главнокомандующего всего Готей-13, а многие рядовые уже едва дышат, словно простые души, угодившие под пресс духовного давления разозленного капитана. Их командиры ещё в сознании, израненные, упавшие на колени, но ещё способные сражаться. Долго ли? Ведь квинси, хоть и потрёпанные, уцелели, укрытые Императором.       Сейчас проводникам душ следовало бы отступить, чтобы не быть окончательно уничтоженными. К счастью, те понимают это. Кто-то кричит приказ, кто-то подхватывает на руки едва живого Генрюсая… все, кто может, исчезают в шунпо, но многие остаются на месте, частью не в силах сдвинуться, частью прикрывая отход товарищей. Ичиго видит в их поведении пока еще отсутствующую организацию. Шинигами бегут, словно крысы с тонущего корабля. От этого не в пример больнее, чем от необходимости с ними сражаться.       Он оборачивается на императора и ловит его восхищённый взгляд на себе. Этот взгляд так похож на тот, что был на тысячу лет вперёд, что он сглатывает и резко отворачивается. — Ты должен знать, — тихо говорит Ичиго, всё ещё отвернувшись и не смотря на него. — Если ты сойдёшь с ума, я убью тебя. Если тебе всерьёз взбредёт в голову убить Короля душ, я остановлю тебя. Если ты снова захочешь уничтожить все измерения, оставив только то, в котором живут квинси, я встану на твоём пути. — Мальчик, наконец, поднимает на него взгляд, и глаза у него самые обычные. Не золотые и не багряные. Но производящие не меньше впечатления, чем пропитанные вечным голодом золотые бездны. — Если тебе так нужна твоя месть, лучше убей меня сейчас, потому что вне зависимости от обстоятельств и уз тебе всё равно придётся переступить через мой труп, чтобы добраться до Короля. — А если… — горло словно перехватывает стальным обручем, хотя ребёнок совсем не использует духовного давления. — Если я не хочу переступать через тебя?..       Сын пристально смотрит на него, и за хмурым выражением лица Яхве чувствует его удивление и мучительное недоверие. Минуты тянутся, как патока, растягиваясь на часы. Время — река, но сейчас такое чувство, что время — океан, и ему нет ни конца, ни края.       Наконец, мальчик закрывает глаза и медленно кивает, всё ещё хмуря сведённые вместе брови. — Пока ты не уничтожаешь мир и не убиваешь каждого, кто подвернётся под руку, всё нормально. Я останусь.       Показалось, что с плеч сняли тяжёлую глыбу секи-секи, такое вдруг накатило облегчение. Император понимал, что слова, сказанные его ребёнком, не были бездумным велением сердца, пока что Ичиго не готов признать себя рядом с ним окончательно и безоговорочно, но Яхве достаточно и этого. Он делает шаг и тянется к мальчику, опуская руку на сведённое до каменной твёрдости плечо юного воина, осторожно, но непреклонно привлекая его к себе. — Хорошо, — выдыхает он, заставляя дитя уткнуться себе в грудь. — Не так уж и плохо для начала.       И когда последние шинигами исчезают в мгновенном шаге, он устало вздыхает, позволяет развеяться холодной реацу: с отступлением ледяного, охватывающего всех давления, пропадает и черно-матовая сила, перестают слышаться иллюзорные вопли пустых, а наследник правителя снова оглядывает всех карими — человеческими, глазами. Один из его мечей снова чернеет, и юноша пытается прикрепить его к поясу, терпит неудачу, как-то обиженно и по-детски хмурится, недовольно смотрит на отливающий белизной клинок, а тот постепенно становится все прозрачнее, прозрачнее и прозрачнее, пока наконец не исчезает.       Он снова оглядывает квинси, но они молчат, все еще ошеломленные и растерянные. Воины смотрят на своего правителя и его наследника, пока какой-то Рыцарь, судя по длинным черным волосам и высокому фамильному лбу явно предок Эс Нодта, не произносит тихо, устало, но радостно: — Поздравляем Ваше Величество, Ваше Высочество. — Он склоняет голову.       Ичиго внезапно смущенно отводит взгляд, когда солдаты и офицеры подхватывают слова Рыцаря тихим ропотом, который становится все громче и громче: — С победой! Поздравляем! Мы победили! Да здравствует Его Величество! Да здравствует Его Высочество! — Они устало, но искренне улыбаются, благодарят за победу и за щит, устало хмурятся, когда кто-то упоминает силу принца, но никто не говорит с упреком — все понимают, что сын Императора никогда бы и не был простым квинси.       Яхве чуть улыбается и кладет руку на плечо Ичиго, тот кидает на него короткий удивленный взгляд, но не отстраняется, чуть кивает ему. Что-то отдаленно похожее на облегчение мелькает в глазах правителя.       Он вернулся.