Пятнадцать минут

... Тихая тропическая ночь качалась вместе с мирным шуршащим океаном, луна раскачивалась на волнах, спустившись с глубоких и темных небес. Где-то среди россыпи звёзд ослепительно сиял Южный Крест. На веранде маленького домика послышались очень тихие, лёгкие шаги. Кто-то старательно крался, замирая каждый раз, когда под ногой поскрипывали половицы звенящего тикового паркета. Наконец, на стене возникла смутная тень девушки. Шаги приблизились, тень потемнела и приобрела более чёткие очертания. Помедлив, будто не решаясь, её обладательница глубоко вздохнула и осторожно повернула ручку двери. И скользнула внутрь. Через несколько комнат она прошла быстро и правильно, в полной темноте ни разу не натолкнувшись на мебель или какой-то угол. У двери, за которой спали гости и слышался мерный храп Качинского, Эльза снова замерла, справляясь со страхом и странным возбуждением. Ею владело предчувствие ребёнка, ожидающего утра, чтоб поскорее развернуть рождественские подарки. Но был и страх разоблачения, того, что её могут обнаружить и в два счета раскрыть её замысел. Наконец, решившись, девушка тихонько толкнула приоткрытую дверь. Храп оглушил ее, вырвался из комнаты и промчался по всему домику, моментально заполнив его. Казалось, он рисковал вылететь на свободу, на берег океана и разбудить всех в вилле, особенно, маленького Отто. Всех, кроме спутников Качинского. Видимо, они уже привыкли к такому недостатку их путешествия. На сей раз не было и речи, чтоб гости снова ютились в палатках на берегу. Эльза распорядилась разместить их здесь как старых друзей. Во мраке комнаты девушка тщетно силилась разглядеть что-либо. Помедлив, она вспомнила расположение мебели и размещение гостей и осторожно двинулась на оглушительные звуки. Качинский спал у самого окна, его грудь вздымалась тяжело и высоко как мехи, над ним бесшумно шевелись кружевные занавески. На удачу, из-за облака выглянула луна, и Эльза почти в ту же секунду увидела то, зачем пришла. Все её зрение сконцентрировалось на пятнышке света - маленьком световом блике, оседлавшем стальной бок заветной коробочки портативного мыслеизлучателя. Прибор лежал на ночном столике, и Эльза легко дотянулась до него. Секундная заминка, - и вот, коробочка уже у неё в руке. Девушка тяжело дышала, чувствуя, как кружится её голова от безумной затеи, и как холодит ладонь мышиная сталь корпуса. Эльза сжала пальцы крепче, и отступила к порогу комнаты, а потом шагнула за него. Крадучись, она перебежала до входной двери, и выскользнула на берег. Тихий шум океана показался ей подозрительным звуком погони. Она несколько раз пугливо вздрагивала и оглядывалась, пряча коробочку в складках платья. И торопилась на берег, к морю -туда, где сыто урчали волны и в лунном свете под ногами осыпался голубой песок. Сделав ещё несколько шагов, девушка опустилась на колени и села, подобрав юбку. Океан был совсем рядом, набегал на берег длинными языками, и до них можно было легко дотянуться рукой. Она растерянно уставилась на то, что сжимали ее пальцы. Обыкновенная, гладкая на ощупь, плоская коробочка из стали. Качинский приставлял ее к голове и нажимал кнопку. И больше ничего такого не делал. Повертев в руках прибор, Эльза, наконец, нашла и кнопку. И с замирающим сердцем, нажала. Опомнившись, она поднесла коробочку к своему виску и в следующий миг чуть не выронила её на песок - в голове начался такой звон и помрачение, что Эльза едва не закричала. Казалось, внутри себя она слышит какую-то странную мелодию, состоящую из потрескиваний, стонов, воя и ещё миллиарда других звуков. Эльза попробовала сконцентрироваться, но вместо того, чтоб мысленно сформулировать приказ, ей вспоминалось только лицо Людвига. Каким она видела его во время их последней встречи: восторженное, охваченное радостью; его глаза горели, а губы что-то шептали, называли её по имени. Качинский подарил ему прошлое сознание «властелина мира» всего на пятнадцать минут, и они так и не сумели сказать друг другу что-то крайне важное. Впрочем, это она, Эльза, не сумела. Тогда её больше заботило, причастен ли был Штирнер к смерти банкира, и она спросила именно это. "...Столько несчастий, но ведь в них я не виноват? Эльза?" Она закрыла глаза, чувствуя, будто её собственное сознание куда-то уплывает, качаясь на прозрачных волнах этих невыносимых звуков. Перед её внутренним взором предстал муж, тот роковой вечер, когда она наслаждалась игрой на рояле в оранжерее Карла Готлиба, и внезапно увидела его совсем рядом. Её пальцы скользили по клавишам, будто сами-собой исполняя печального «Лебедя», а Штирнер слушал мелодию, полузакрыв глаза и его губы нервно вздрагивали. «...- Говорят, что лебедь поёт перед смертью. Но ведь лебеди живут долго, очень долго и преждевременно умирают только смертельно раненые», - так сказал он ей тогда. И спросил, кто же её ранил, хотя прекрасно знал, что произошло. Ах, как она на него злилась, как обижалась первое время! Мир, который она не знала и не помнила вовсе, тем не менее, разрушался со стремительностью песочного замка. Все посыпалось. В стеклянный дом банкира ворвались какие-то люди, и с каждым днём их становилось там всё больше и больше. Они обыскивали каждую комнату и каждый угол со скрупулёзностью полицейских, хотя именно полицейских внутрь почему-то не пускали. Оскар Готлиб и Зауер носились по коридорам с одинаково выпученными глазами и расстрёпанными волосами, всё больше смахивая на родственников. Племянник банкира подсчитывал предметы искусства и стоимость имущества, не гнушаясь заглядывать в комнаты Эльзы и даже в её шкафы, а Зауер с ним из-за этого бурно ссорился. Потом, откуда ни возьмись, снова появились наследники второй очереди, а там нашёлся и несгораемый шкаф, в котором обнаружились подложные векселя вместе со старым покаянным письмом Оскара Готлиба к дяде, и всё завертелось ещё стремительнее и непонятнее. Всё случилось именно так, как и предсказывал Штирнер. Эльза с Эммой и ребёнком уехали навсегда. Личное имущество пришлось оставить, это было нетрудно, ведь она совершенно не помнила этих богатых нарядов, украшений и прочих предметов, занимающих так много места в её комнатах. Разве что, несколько платьев, которые она покупала сама, когда ещё не была замужем за Штирнером, но уже стала наследницей погибшего банкира. Она покупала, а он оплачивал все её приобретения. Поразмыслив, Эльза отказалась и от них. Она уехала в своём старом платье, чудом сохранившемся в глубине шкафа. Остальное пришлось покупать по пути. Они с Эммой и ребенком отправились по указанному Штирнером адресу, где обнаружилась пустая маленькая квартирка. В ней они переночевали а утром нашли довольно толстый конверт. Там было всё, что нужно: пачка ассигнаций, новые документы с прочерком в месте фамилий, сложенная вчетверо карта мира, а ещё - маленький медный ключик. На карте карандашом был обведён кружок где-то у побережья Африки. Туда и следовало держать путь, непростой и неблизкий, но девушки справились и все выдержали. На поезде в Гавр, им принесли новый конверт с дополнительными инструкциями, выведенными тем же лаконичным и четким почерком. И таких эпизодов было ещё несколько, пока далёкий путь не остался в прошлом. Откуда посланники знали, на каких именно поездах и пароходах поедут путешественницы-беглянки, и когда - было неизвестно. В конечном пункте их встретил Ганс. Он действительно получил крепкое внушение «на всю жизнь», но бывший дворецкий по своей природе и так был кротким, честным и бесконечно преданным хозяину. На его имя Штирнер перевёл все необходимые средства, и он же в самый первый день попросил мнимую «фрау Беккер» подписать какие-то документы. Так в ее владение перешла эта крошка-вилла на побережье. Тропический климат и шум прибоя медленно залечивали душевные раны. Первыми оправились Эмма с младенцем, а после прошлое начало отпускать и Эльзу. Но ее мучили сны. С этим она ничего не могла поделать. Штирнер вернул ей прежнее сознание и повелел забыть всё то, что случилось после смерти банкира. И она забыла. Но во сне всё пережитое возвращалось к ней, жужжало как муха, билось о непреодолимую стену. Вспышками в ее подсознании появлялись незнакомые места, то райские, с виллами на скалистом берегу и изогнутыми приморскими соснами, то мрачные и тёмные, со звенящим телефоном в гробовой тишине кабинета. Но что хуже всего, она постоянно видела Штирнера. Его длинное лицо, насмешливые глаза, тонкие пальцы фокусника, с которыми он перебирал стопку бумажной корреспонденции или листал страницы газеты за завтраком. То, он был энергичным и бодрым, весело бил по столу ладонью, слушая новости с биржи из воронки телефонного аппарата. А то - усталым, злым и недовольным, подходил к зарешеченному окну и долго смотрел на город, сжимая кулаки и стискивая зубы. А иногда, ей являлись ещё более удручающие видения, когда его незнакомое лицо было совсем близко. И тогда она просыпалась под утро от собственного крика. Они не нуждались ни в чём. Океан в тех местах был мирным, ближайшее поселение располагалось достаточно близко, чтоб, в случае необходимости, до него можно было добраться на пролётке. И достаточно далеко, чтоб за три года на горизонте не появилось ни одного судна, а на подъездной дорожке - ни одного незнакомца. И хотя всё было продумано и выверено, и во всём чувствовалась знакомая педантичная рука, Эльза ощущала предательство. Размышляя о том, что могло происходить в те дни, о которых забыло её сознание, девушка каждый раз приходила в ужас и смятение. Ее охватывал стыд и бессильная ярость от мысли, что всё уже случилось. Все действия против её воли она рассматривала, не просто как манипуляцию, но как посягательство на ее душу. "Возможно", - думала она. - "Зауер не был ангелом, и в конце-концов, оказался самым обычным человеком, со своими обычными слабостями и пороками. Но он никогда ни к чему меня не принуждал. А Штирнер заставил меня выйти за него замуж, точно так же, как он брал все, что ему было нужно. Ему была нужна я, и он направил на меня излучение своей дьявольской машины. И ему не был нужен Зауер, потому он внушил ему любовь к Эмме. С чувствами других Штирнер не считался никогда. Он владел банками и промышленностью, вмешивался в решения правительства, фактически, сам повелевал страной и диктовал бы свою волю всему миру, если бы его не остановили. Но его поведение напоминало каприз избалованного ребёнка. Ребенка, который нашёл волшебную палочку и в первый же миг потребовал астрономическое количество конфет, столько, что не в силах был съесть. Да и зубы, как известно, от них портятся". Конечно, она знала, что была супругой Штирнера. Это он сообщил ей сам, в тот вечер. За тёмными окнами грохотала гроза, дождь поливал стекла. Оранжерея Карла Готлиба была залита белым светом, ослепившем её в первые секунды "пробуждения". Штирнер взволнованно наблюдал за тем, как она приходила в себя. И торопливо, но чётко и логично, сообщил ей всё, что требовалось знать Эльзе Глюк. Каждое его слово было мостиком, соединявшим части её разбитого сознания с прошлым и настоящим. Она тогда была слишком ошеломлена и испугана, чтоб это понимать. Но тем не менее, все его слова, советы и указания остались в памяти. "У нас не так много времени, Эльза. Всего пятнадцать минут." Ох, уж эти пятнадцать минут! Целая четверть часа или крохотная песчинка? Там, в оранжерее она пыталась просто пережить это испытание. Ее голова раскалывалась от ужасной боли, происходящее вокруг напоминало ночной кошмар. Штирнер казался ей самим дьяволом. Она испытала странное облегчение, когда излученный его же машиной сигнал, заставил его стать Штерном и стремительно выбежать из комнаты прочь. Пятнадцать минут тянулись невыносимо долго. Все подробности она узнала от окружающих, Зауера, Эммы и ещё из газет, которые приносили проводники и стюарды. Ею владели один только стыд и бессилие. От того, что всё давно уже случилось, Эльза чувствовала себя странно потерянной в этом новом мире. Будто весь год она жила в каком-то другом месте, и лишь сейчас вернулась собирать камни. Только Эмма, её белокурая куколка, была человеком, с которым можно было поговорить по душам. И на удивление, она оказалась единственной, кто помнил всё произошедшее, от начала и до конца. Всем остальным Штирнер так или иначе исказил или вовсе стёр воспоминания о прошлых событиях. Правда, Зауеры уехали после того, как он обрёл могущество в пределах страны. Однако, Эмме нашлось, что рассказать подруге. Её женский глаз подмечал такие важные чёрточки и подробности, о которых нельзя было прочитать ни в одной газете. - Ах! Эльза! Я так тебе завидовала! Как вы были счастливы! - щебетала она, прижимая к груди свои маленькие руки. - Это была не я, - печально возразила ей новоявленная фрау Беккер, отворачиваясь к окну, за которым мелькал однообразный пейзаж железнодорожной насыпи. Лицо Эммы под полями шляпки вдруг приняло выражение маленькой хитрой мышки. - Может быть, - удивительно серьёзно, сказала она. - Но ведь он оставался самим собой. Всё это время. Эльза посмотрела на подругу со странным чувством. А та продолжила: - Он так смотрел на тебя... каждый раз, когда я видела вас вместе. Это... Я даже не могу объяснить. На меня так Отто никогда не смотрел, даже в день нашей свадьбы, понимаешь? Он... действительно тебя любил, Эльза. Этот разговор ещё не раз вспоминался ей, под короткие толчки вагона и мерный перестук колёс, под более глубокие покачивания и протяжные как призывы слонов, гудки парохода. Фантазии наивной машинистки, или она видела настоящую картину прошлого? "Фрейлейн Глюк, выходите за меня замуж!" Он тогда перевёл всё в шутку, на той роковой прогулке. Когда все оказались мокрыми с головы до ног, потому что его Фальку вздумалось отряхнуться прямо в лодке... Какой у него был красивый пёс! В доме банкира Штирнер держал целую свору собак, преимущественно, тяжелых и крупных пород; один Буцефал достигал размеров телёнка. Но Фальк, очевидно, был его любимцем. Он повсюду сопровождал Штирнера, а тот не брезговал чмокать его в большой нос, когда был в весёлом расположении духа. Эльза всегда боялась собак и никогда их не гладила. А собаки Штирнера, и вовсе, внушали ей такой же необъяснимый и суеверный страх, впрочем, как и их хозяин. Но вызвав сейчас в памяти образ красавца-сеттера, Эльзой вновь овладело странное чувство. Она знала, какой на ощупь была его снежная густая шерсть, испещрённая маленькими чёрными пятнышками. Она помнила, как можно было погрузить пальцы в тёплые шелковистые волны и вдруг, ощутить, как где-то в глубине, за часто вздымающимися боками билось мощное сердце, которое беззаветно и преданно любило своего хозяина. Такое же непонятное чувство её охватывало, когда она вдруг, понимала, что помнит силу пальцев Штирнера, с которыми он сжимал её руки, её плечи... Фрау Беккер моментально заливалась краской и продолжала ворочаться на пароходной койке до самого рассвета, так и не сумев уснуть. Эти воспоминания, отрезанные от её сознания, превращали сны в пугающе правдивую быль. И её мало заботило то, что ко всем убыткам и бедам, причинённых её мужем стране и каждому, отдельно взятому, гражданину - обладателю собственной воли, с которой не считались, - ко всему этому отныне прибавлялось и её имя. Гораздо сильнее её беспокоило и мучило собственное унижение. Целых три года понадобилось для того, чтоб свежий, мокрый бриз и тропическое солнце залечили ее истерзанную душу, а те яркие и подробные сны, тревожившие ее, отошли в прошлое... Но вот, в ее жизнь снова вернулся этот непостижимый человек. Теперь уже под другим именем, и даже с другим сознанием. Штерн приехал как помощник Качинского в составе экспедиции из далёкой Москвы, собирающей зверей для городского зверинца. Сколько же труда стоило уговорить Эмму держать свой ротик на замке и вести себя не столь подозрительно! Этот человек ровно ничего не помнил о своём прошлом. Домочадцы, включая, совершенно изумлённого, Ганса, познакомились с ним во второй раз, пожали руки. Это был он. Пожалуй, только его походка изменилась, но всё остальное было до боли знакомым. Как ни старался Штирнер подарить себе новое сознание, ему было не изменить внешности и мимики, мимолётных жестов, манеры разговаривать и сидеть в кресле, орудовать столовыми приборами и небрежно, но ровно пополам, складывать газету, которую он читал. За обедом Эльза с трудом заставляла себя отрывать взгляд от него и хотя бы для приличия смотреть на румяного и весёлого Качинского, который воодушевленно болтал о прогрессе науки, достигнутом на его родине, благодаря Штирнеру. Всё это напоминало какой-то дешевый и глупый фарс. В особенности, после того как Штерн категорично и искренне высказался об упомянутой личности, причём, крайне неодобрительно. Это меньше всего выглядело забавным. Это было непонятным и жутким. В ту ночь её вновь тревожили сны из прошлого. Но теперь она смотрела их, как грустную киноленту. Ей было жаль этого человека, который больше остальных пострадал от собственного оружия всевластия. И странное дело, рассматривая его образ, она больше не чувствовала злости, оскорбления или предательства. Путешественники провели в гостях ещё немного времени, и с каждым днём, Эльза все чаще обнаруживала себя занятой беседой со Штерном. Её былой страх перед ним отступил, сменился любопытством. Это было очень странное чувство: пытаться узнать почти незнакомого человека, внутренне упорно отмечая все до боли знакомые черты в поведении и манерах. Эльза, как и Эмма отвратительно говорила по-английски, но гости их за то не винили. Все трое свободно и правильно изъяснялись, как они сами сообщили, на пятнадцати основных языках мира. Изобретение Штирнера позволяло выучить любой из них за каких-то полчаса, требовался только живой носитель, согласие участников и мыслеизлучатель. Со Штерном Эльза разговаривала на родном немецком, и на него вскоре перешли все, и гости, и хозяева. Ах, как её волновали знакомые нотки его голоса! О прошлом друг друга они с самого начала условились не спрашивать, говорили на отвлеченные темы. Штерн-Штирнер занимал её интересными рассказами и шутил в своей обычной манере. Правда, его ирония теперь потеряла привычную язвительность, а взгляд подобрел и смягчился. Несмотря на былую неприязнь, Эльзе всегда нравились меткие высказывания Штирнера и даже его злое остроумие она часто находила непревзойденным. Теперь же её собеседник, и вовсе, приобрёл очарование, которому трудно было противиться. Слушая его и улыбаясь его шуткам, она одновременно изучала гостя с пытливостью исследователя новых материков. Каждое его слово, каждый жест, прикосновение руки, когда он галантно помогал ей подняться на борт яхты Качинского, - будили в ней целый сонм смутных воспоминаний и чувств. Ей с трудом удавалось заставить себя отводить взгляд и сдерживаться, чтобы соблюдать приличия и не стать преждевременно откровенной. Она и так, со временем, начала подмечать, что её собеседник, хоть и не робел в её присутствии, но всё чаще делал паузы в разговоре и тоже наблюдал за ней. А потом, однажды вечером, Качинский попросил её сыграть на фортепьяно, и Эльза согласилась. Инструмент уже стоял здесь, когда они с Эммой и её маленьким сыном сошли с парохода на незнакомый берег, - новенький, идеально настроенный и, несомненно, доставленный сюда по распоряжению Штирнера. Но пальцы хозяйки за три года так и не сумели насладиться игрой на его упругих клавишах. А тут, они, будто сами собой заиграли «Лебедя». Нежное, печальное, небесное собрание прекрасных звуков наполнило маленькую виллу. Эльза полузакрыла глаза, её душа, свободная, исцелённая, на волнах этой мелодии уносилась прочь как птица, отпущенная на волю. За каждым нажатием клавиши, тянулись и уплывали в ночь ноты. Яркую, круглую луну бережно качал на волнах спящий океан. - Как прекрасно вы играете! - краем сознания услышала она знакомый голос и от неожиданности, прекратила игру. Необыкновенно взволнованный Штерн умолял её продолжать. - Десятки раз я слышал эту пьесу в исполнении лучших музыкантов, - вслух размышлял он. - Но почему эта музыка, ваша музыка, так волнует меня? Как будто я когда-то уже слышал её. Так же, как мне кажется, что, когда-то, я встречал и вас. Эльза только вздохнула. Он несомненно испытывал те же муки, какие довелось испытать и ей. - Быть может, во сне? - тихо подсказала она. А сама задумалась, тревожат ли его такие же яркие сновидения из прошлого? Утром она проснулась с четким и определённым решением. Качинский отказался подвергнуть помощника гипнозу против его воли, даже после того, как Эльза опрометчиво раскрыла ему все карты. Но её маленькая хитрость удалась на славу. Всего лишь понадобилось отыскать Штерна и попросить его взять её с собой на предстоящую охоту. - Как? Вы согласны? - поразился Качинский, решив, что бывший Штирнер даёт своё разрешение на опыт. - Ничего не имею против, - подтвердил тот. И снова эти пятнадцать минут. Теперь они показались Эльзе песчинкой в потоке времени. Но на большее Качинского не удалось уговорить. Она нервно покусывала губы, наблюдая, как вздрагивают закрытые веки Штерна. А потом его глаза распахнулись и тут же сжались от непривычного освещения. - Что это? Где я... - пробормотал он. Штирнер обвёл взглядом всю обстановку маленькой комнаты, обнаружил, что сидит в одном из плетёных кресел, и изумлённо уставился на девушку. - Эльза? Ты? - от звуков его голоса, она внутренне затрепетала. - Милая! Милая Эльза! А она уже давно была в его объятиях, ослабевшая и ошеломлённая собственным порывом. Штирнер бросился к ней, как утопающий и в каком-то безумии целовал её руки, а она скользнула ему навстречу. И тогда их губы встретились. - Эльза, милая! - шептал он, зарываясь пальцами в ее «тициановские» волосы. Девушка не чувствовала под собой земли. Все забытые воспоминания вырвались на свободу и обрушились на неё неистовой лавиной. Господи, всего пятнадцать минут, как же этого мало! - Сядьте, Людвиг, - отстранившись, мягко попросила она. - У нас не так много времени. В том коротком разговоре, немного напоминающем допрос, Эльза вновь увидела прежнего Штирнера. Он так же насмешливо кривил губы, рассказывая, как ему удалось получить её в жены, с хорошим «приданым», коим являлось наследство покойного банкира. Но затем, его взгляд смягчался и искрился неподдельным чувством. Возможно, если бы он мог сказать, что скучал по ней в своём новом сознании, это было бы правдой. А для Эльзы все становилось определённым. В смерти Карла Готлиба он виновен не был, всего лишь ловко воспользовался удобным случаем. И, он действительно любил её. В этом у девушки сомнений больше не было. - Эльза, Эльза, - печально опустил голову «властелин мира». - Зачем, вы это сделали? Если бы вы знали, как тяжело вновь ощутить на своих плечах весь груз пережитого! - Он скоро опять спадёт с вас, - сказала она. - Мне нужно было узнать правду. - Да, - усмехнулся Штирнер. - Вы правы, скоро всё закончится. Но как быть мне? Ведь, это выше моих сил! Потерять вас во второй раз? Эльза! Он схватил её за руки, и сердце ухнуло в пропасть. И в тот же миг Штирнер зажмурился. Затем, открыл глаза, с удивлением глянул на неё, и на её руки, которые он сжимал. И смущенно разжал пальцы, спросил: - Так, что же, фрау Беккер, идёте ли вы с нами завтра на охоту? Эльза скосила взгляд. Сзади к ним подходил Качинский. - Конечно, это будет для меня удовольствием, - убеждённо ответила она. На самом деле, удовольствие это было весьма сомнительным. Даже в сопровождении экспедиции, под защитой Качинского и самого Штирнера, в джунглях Эльзе было неуютно и тревожно. Хотя выездные зоологи уже не раз убеждали всех, что с силой мысли им не потребуется огнестрельного оружия, чтоб усмирить самого грозного хищника, под сенью деревьев и лиан, она все сильнее сомневалась в этом. А тут ещё эти львы! Папуасы-проводники убежали сразу, а её саму первобытный страх, словно, приковал к земле. Хищное семейство не тронуло путешественников, более того, сила мысли Качинского действительно творила чудеса: львы не только позволяли себя гладить людям, но ещё и охотно исполняли разные трюки, о которых их просил Качинский: ложились на землю, шли вместе с ними до самого лагеря. Когда Эльза пришла туда на следующее утро, то увидела, как золотистые звери спокойно лежали на песке, не обращая внимания на суету сборов по случаю отъезда. Они напоминали больших и сытых кошек, которые грелись на солнце. Встревоженной девушке пришлось обходить их по кругу, чтоб попасть к палаткам. Тогда, в джунглях, Качинскому стоило лишь задуматься, как все четыре льва выступили на свет из тёмно-зелёных зарослей. Отважный зоолог погладил их всех и даже помог крупному львёнку избавиться от колючки в подушечке лапы, от которой тот хромал. Картина была идиллическая. И в тот самый миг откуда-то выскочило гибкое, пятнистое тело. Притаившегося леопарда не видел никто, потому под мыслеизлучение путешественников он не попал. Штирнер заслонил Эльзу собой, и хищник стремительно прыгнул на него. Никто не пострадал, и сориентировавшись, Штирнер прибавил свой мысленный приказ к приказу Качинского. Леопард убежал в джунгли, а Штерн поднялся с земли и отряхнул одежду. - Вы целы? - встревожился Качинский. - Ни царапины. - Вот видите, фрау Беккер? Джунгли есть джунгли. Сила мысли, конечно, лучше и гуманнее карабина, но бдительности терять нельзя. Вечером, накануне их отъезда, Эльза вновь развлекала гостей игрой на фортепьяно. На сей раз она исполняла что-то другое, чтоб не бередить себе душу печальной пьеской Сен Санса. Но спустя какое-то время, позади раздались тихие знакомые шаги. Он ничего не говорил, лишь упоённо слушал её игру, по обыкновению, прислонившись к инструменту, исторгавшему из своих глубин один из задумчивых вальсов Шопена. А когда она осторожно отняла руки от клавиш, и за ними потянулся, затихая, финальный аккорд, Штирнер наконец подал голос: - Послушайте, фрау Беккер. Это выше моих сил! Вы обязаны все рассказать мне. Я чувствую с вами какую-то странную связь, и с каждым днём это чувство только усиливается. Поверьте мне, я - вовсе не ловелас. Я мог бы объяснить это одной только симпатией к вам, но это определённо - нечто большее. Каждый ваш жест, поворот головы и шелест вашего платья, ваш голос, ваша музыка - всё это мне так знакомо, так необъяснимо волнует и трогает меня! Я... не помню своего прошлого. Я не знаю, что было со мной до прибытия в Москву. Быть может, мы уже встречались с вами раньше? Может быть, даже были друзьями... Может быть, даже больше, чем просто друзьями... Расскажите же мне, умоляю! Эльза на миг прикрыла глаза, справляясь с собственными чувствами. Ее Людвиг был здесь, рядом. Охваченный волнением, он пытливо вглядывался в её лицо, пытаясь прочесть там ответ на свой вопрос. На рассвете они уезжали, уплывали за горизонт навсегда. В один миг ей стало безразлично, слышит ли их кто-нибудь ещё, безразлично, что в соседней комнате скучают, оставшиеся без музыки, гости и что Качинский точно не одобрит ее решения. Бесшумно опустив на клавиши полированную крышку, Эльза поднялась с табурета: - Пойдёмте, - позвала она. Ошеломлённый Штерн последовал за ней как зачарованный. Через стеклянную дверь они вышли из комнаты на берег, и медленно пошли вдоль полосы прибоя. Эльза говорила, он слушал. То был странный монолог. Он показался ей разговором заключённых на тюремной прогулке. Не успели они отойти от виллы хоть немного, как сзади хлопнула дверь и послышались чьи-то шаги. Качинский, кто же ещё... - Не обращайте на него внимания, - сказал Штерн добродушно, заметив её тревогу. - Здесь тихо и мирно, но все же не следует забывать об осторожности. Сегодняшний инцидент с леопардом - тому доказательство. Это так великодушно с его стороны - покинуть ваш маленький приют неги и своё удобное кресло, чтоб составить нам компанию. Эльза едва сдержалась, чтоб не топнуть ножкой с досады. Ее спутник бодро направился к Качинскому и что-то быстро ему сказал. Учёный смерил растерянную Эльзу неприятным, подозрительным взглядом, подумал, и, по-видимому, дал своё согласие. Он тут же уселся в одном из плетёных кресел на крыльце виллы. В ночной тишине, прерываемой лишь шорохом океана, было отчётливо слышно каждое слово, произнесённое на берегу. В таких обстоятельствах Эльзе пришлось забыть об откровенности и думать каждый раз, прежде, чем поведать собеседнику очередной факт из его биографии. Но тем не менее, она рассказала ему все то, что знала и что как детектив собирала по кусочкам из сведений самых разных людей: Зауера, Оскара Готлиба, Эммы, газетных сообщений и своей собственной памяти. Это был очень, очень странный разговор. - Скажите мне, а вы сами не вспоминаете что-то? - мягко спросила она, когда ее рассказ подошёл к концу. Штерн выглядел потрясённым. Все время, пока она говорила, он лишь молча шёл рядом. И ни разу ни о чем её не спросил, не высказал своего мнения, не перебил, даже не сострил в своей обычной манере, хотя пауз в её речи было предостаточно. Эльза говорила, опустив глаза и лишь иногда, украдкой посматривала на собеседника. На его лице, по мере повествования, проявлялись самые разные эмоции. Но с каждым её словом, он делался всё мрачнее и всё печальнее, вновь взваливая на себя неподъёмный груз прошлого. Эльза понимала это, и её сердце сжималось от жалости. Отойдя от виллы на достаточное расстояние, они остановились. Эльза опустилась на песок, устремив взгляд в бескрайнюю даль океана. Штерн сел рядом. Он по-прежнему молчал. Повернув голову, Эльза поразилась, насколько его лицо теперь напоминало лицо прежнего Штирнера. Оно было уставшим, печальным и сокрушенным. Её рука скользнула к его беспомощным пальцам и накрыла их своей ладонью. Он поднял взгляд и долго-долго смотрел девушке в глаза. Ей хотелось что-то сказать, чтоб его утешить, но правильных слов не находилось. «Сколько боли в этих глазах! Как могла я, отделавшись столь легко, думать, что способна понять его, то, что он чувствует теперь? Я даже представить себе боюсь, какого это: жить без прошлого, и потом, однажды, узнать, что ты - виной всех тех ужасных несчастий. Ты и только ты. Штирнер был прав, когда решил избавить себя от этого. Не только в целях безопасности для людей всего мира. Но, и для своей собственной. Ведь, это тяжкое испытание. Зачем я согласилась? Я же хотела рассказать ему совсем о другом. Что же я наделала?» На виллу они вернулись в таком же удручающем молчании. А на рассвете следующего дня путешественники отправлялись в обратный путь. Эльза обогнала двух негров из прислуги, которые несли на яхту Качинского последние предметы багажа и ящики с фруктами, и невольно, замедлила шаг. На песке перед ней лежали львы. - Доброе утро, фрау Беккер, - приветствовал ее Штерн. И приблизившись, учтиво поцеловал ей руку. Но потом вдруг страстно стиснул её пальцы своими. У Эльзы на миг перехватило дыхание. - А вы - ранняя пташка, - заметил Качинский и обвёл взглядом берег. - Где же ваши домочадцы? - Они скоро придут, - ответила Эльза. - Вы же ещё не отплываете? - Пока ещё нет, - усмехнулся учёный. - Но вам стоит их поторопить. Как только закончится погрузка, мы покинем ваши гостеприимные берега. Кстати, пользуясь случаем, позвольте ещё раз поблагодарить вас за тёплый приём и душевную компанию. Клянусь честью, отправляясь в эти места на охоту за львами, мы меньше всего ожидали, что проведём здесь время с таким комфортом и удовольствием. А ваше предчувствие вас не обмануло, Штерн, - неожиданно прибавил он. - Где бы мы ещё могли найти столь прекрасных животных! - Признаться, я и сам удивлён, - отозвался тот, глухо. - Дружище, быть может, вам стоит уже отпустить фрау Беккер? Погрузка почти закончена. Ветер хорош и море спокойное. А вы, дорогая фрау, если не желаете быть единственной провожающей, скорее зовите сюда всех остальных! Смущенный Штерн разжал пальцы, отпуская ее руку. Вскоре на берегу выстроились обитатели виллы. Эмма прижимала сынишку к груди и с ужасом косилась на львов. - Не желаете ли, фрау Шпильман, обзавестись таким прекрасным питомцем? - весело поинтересовался у неё Качинский. - Одного льва нам вполне достаточно, другого можем оставить вам. Будет вас развлекать трюками, и лучшего охранника вам не сыскать. - Пожалуйста, - щебетала куколка в ответ. - Пожалуйста... Это всё хорошо... Только заберите их отсюда! Посмеиваясь, Эльза с тоской смотрела на серые волны с изумрудным краем. Яхта Качинского мерно покачивалась на волнах, довольно далеко от берега. На ней уже были подняты все нужные паруса. А на песке лежала большая шлюпка, которую мужчины вскоре столкнули на воду. Качинский в последний раз развлёк маленького Отто, заставив птиц выстраиваться в небе разными фигурами силой своей мысли. И похлопал льва по золотистой спине. Огромный зверь, зевая во всю ширину своей страшной пасти, нехотя поднялся на лапы. - Прошу на борт, - шутливо пригласил его Качинский, и лев запрыгнул в шлюпку. Там же разместился и второй. Негры взирали на происходящее с суеверным ужасом. - Ну вот нам и пора, - произнёс учёный, разбирая вёсла. И позвал: - Штерн! Ну, что же вы мешкаете! Без вас нам эту шлюпку и с места не сдвинуть - пассажиры тяжеловаты. - Иду, - отозвался тот. Однако, его пальцы по-прежнему были в замке с пальцами Эльзы - таком плотном и крепком, что никакая сила не смогла бы его разомкнуть. - Я хочу, что бы вы знали, - торопливо шептала она, опустив глаза. - Я так теперь раскаиваюсь в том, что я сделала. Это было так жестоко. Я не должна была ворошить прошлое. О вас уже давно все забыли, а я... Своим любопытством я причинила вам столько боли! Я жить теперь не смогу... - Я благодарю вас, - шептал в ответ Штирнер, все сильнее пожимая её пальцы. - За то, что вы сделали. Я благодарю вас! Теперь я наконец-то узнал, кто владеет моими снами, вот уже три года. Я знаю, что вы существуете, знаю, кто вы, и где вы есть. О, поверьте, о большем я не мог бы и мечтать! Как же мне теперь уехать! Милая, милая фрау Беккер! Эльза... - Идите, - через силу прошептала она, чувствуя, как по щеке вниз предательски ползёт слезинка. - Идите, милый Людвиг. Вас ждут. Она ещё долго смотрела на чёткую тёмную линию горизонта, за которой пропала яхта, увозящая путешественников на далёкую родину. Все домочадцы уже давно покинули берег. Отто отчаянно разревелся, осознав, что трюкам Качинского с животными и птицами так неожиданно пришёл конец, и Эмма увела его в дом. А Эльза всё ещё сидела на волнистом песке, зачем-то вглядываясь в океан. - Он никогда уже не вернётся, - как заклинание, спокойно твердила она себе, и слёзы катились по её щекам...