Марли и я(и никакой собаки)

Марли и я. Марли. Марли. Марк рассасывает ее имя, от которого вяжет по языку приторным и гадким ядом, который входит в вены и голову. Он рассасывает ее имя как пятиграммовую сосательную конфету с марихуаной, которую надо бы разбить на четыре части и съесть по одной в час. Вскрикивать ее имя словно проглатывает залпом две такие. Отходняк такой, словно его выкинули на парковке и он пошевелится не может. И ему хорошо от этого, классно проваливаться в эту гладкую, всепоглощающую тьму, где можно залечь на дно Байкала, словно растворившись в этой невероятной тьме. Стать частью. Стать частью дряни, что течёт по твоим венам уже полгода. Это он о Марли думает, если что. Эта Марли с ее глуповатой усмешкой и завесой дыма, глаза светлые как будто разряжают газ, воздух, они прорывают химическую смесь в тонких женских kiss с повышенным содержанием сладкой химической мути и прорезают эту тупую вонь как нож туман и протыкают Рентону душу. Ковыряются ножом года ее рождения. Сегодня на дворе 1998, огни нового года в обители матери-основательницы. Больной надевает свой лучший костюм и сажает пятно на рубашке, что вынуждает его надеть тупой старый свитер с какими-то тупыми рождественскими узорами, и он не был бы так зол, если бы Рентон не надел ему на blondie-белую голову новогоднюю шапку. Хрипит севшим голосом «сними с меня это говно!», а потом смиряется, пусть и белый шарик искусственного меха щекочет нос. Они с Марком не одни. Точнее, не совсем одни — пять минут назад здесь были Томми и Укурок, собираясь не ждать отходящих от дозы Марка с Сикбоем, пока Бэгби не разгромил пол бара. Сикбой обходился никому не нужными разговорами о принципе кубриковского сведения звука и метамфомином, а Марк никак не решался воткнуть в вену иглу. То пальцы не слушались после экстази, то ещё что-нибудь в роде «дурацкая песня», «у тебя пятно на рубашке», «эта шапка с тобой одного года», почему-то звучавшие хорошим оправданием. А потом будто вену не найти. И идёт медленно, тягуче, чувствуешь холоженное движение в руке ввиде лишения свободы на краткие секунды три. Сик-бой гаденько лыбится, глядя на его какой-то пошлый вздох — это мой Рэнтон. Ему глубоко плевать, что на его лице написано, хоть печаль Аристотеля, хоть крышесносный оргазм. Ты падаешь, хотя скорее опадаешь — движение как будто над тобой совершается, ты — тряпичная кукла в руках мироздания, которую какой-то ребёнок ковыряет палкой, пытаясь утопить в озере старого потрепанного ворса ядерно зеленого ковра, что как могила, заставляет все вокруг умолкнуть. Лицо больного исчезает, отросшие тёмные корни из-под ещё более ядерного белого цвета его волос, гадкая улыбка и его пошлый вздох, когда ложка нагревается, и предвкушение в голову ударяет почти так же как и наркотик. Он даже думать не может, все само пред глазами — образы, образы, образы, дым, дым, дым и глаза зеленовато-синие, с карими крапинками, хамелеоны наверное, выхолощенные скулы и резко острые косточки ключиц в обтягивающем топе с безвкусной надписью «suck it and see». И эта белозубая усмешка, когда он отходит, чтобы остановить кэб. Он чувствует себя словно в зрительском кресле, с операторской третьей стороны, как- будто увидев ее глазищами как она скользит по его спине и джинсам. Он говорит свой адрес водителю, а язык заплетается будто он на дозе первые тридцать минут. Эта глупая улыбка передаётся как плач младенца своему брату близнецу. Марли и я. И никакой тупой собаки. Марли, с ее обветренными губами, скрытыми за гигиенической помадой с клубничным дешевым запахом, таким бесящим, что кажется, что целовал он ее, чтобы разобраться с ним, избавится от него, добраться до сути. Ожесточённо и практически бездумно шарит по вырезу майки и бёдрам, обтянутым джинсовыми шортами, пока у неё телефон — вообще-то охереть какая дорогая штука, кто вообще берет подобное в клуб? — не зазвенит этой раздражающей «тадатада тадатада тадата», и он как будто выскальзывает из кармана на сиденье. Скупое «Брат» в пол экрана. — Черт. Она берет трубку, выворачиваясь из его подростковых объятий, хоть он и пытается дотянуться губами до ее плеча, какая-то азартность, подпитываемая этими узкими джинсами и ее шеей, так близко, что вообще не слышно ее разговора за кровью, бьющей в ушах. Как будто он выпил метадон в одном из наркодиспансеров, пытаясь заменить дозу, и все в тебе сопротивляется, вгоняет в жуткий стресс даже твоё собственное дыхание и стук сердца. — Сколько можно вляпываться в это дерьмо? Спасибо, Грэм, я близко. Я его сама заберу. Смысл фразы доходит лишь после короткого «остановите на Вейв-Драйв» и ее пискнувшего: «извини пожалуйста, ты вроде классный, может у тебя есть... эм, визитка?» Для тебя, блять, все что угодно. Хоть достать визитку в час ночи. В карманах завалялся какой-то листочек с номером, он перевернул его и, холодящей пальцы ручкой, нацарапал свой номер, домашний, черт. Если возьмёт отец, его заставят пригласить ее домой. Голос вполне сойдёт за представительницу Хай-Грина, тем более - белые зубы. У кого они вообще сейчас белые? Всучил ей в руки, она выскочила, махнув светлыми волосами, оставила свой запах дешёвой помады и каких-то ванильных духов и его, перевозбужденного, с ничем. Короче, было обидно. Сик-бой зовёт эту стадию «Метамфаминовый рай». Когда все ещё не настолько сюрреалистично, чтобы не поверить происходящему; можно мягко качаться на волнах собственной памяти, пока наркотики крутят в твоей голове собственное кино. Или твои киномемуары, пока все ещё слишком мягко и нежно, чтобы ощутить болезненное покалывание и истинный смысл всей этой гадкой затеи. Перед глазами все сейчас плыло, в голове прокручивалось и прокручивались то сумерки лихорадки субботнего вечера, то озлобленное лицо Де Ниро, нарисованное соседским художником на стене их клуба, то яркие глаза и ядерно темное небо с неоновыми вывесками звёзд, рассекавшими время и пространство, зазывая на свои планеты. Какой-то луни тюнз, блять. И Марли с этими полуулыбками, касающихся плеч волосами от каждого движения головы, глупыми разговорами о действительно плохом портвейне в grant&sons и том, что «Челюсти» никогда не был ее любимым фильмом. Она вся такая хрупкая и хорошенькая, не как Диана, хотя она тоже ничего, но голос закона и разума говорил, что ради неё он в тюрьму не сядет и пусть сидит она в свои четырнадцать ни с чем. Ни с чем после произошедшего. — Все, забыли, зай, — голос звучал как-то мерзко. Впрочем, не привыкать. Ее обиженно закушенная губка даже казалась соблазнительной. Марли. Марли. Пожалуй, мемфаминовый рай закончился. Перед глазами фигурка, обрамлённая каким-то желто-зелёным маревом, вырывающая из нечеткой картинки. Скулы болят от какой-то идиотской улыбки, что он только сейчас на себе обнаружил. Она двигается — ближе и как-то заторможенно, монтаж клипов новомодного Майкла Бея после его «Got milk?» и это вход в пустоту, сансара и другие тупые слова, всплывающие на подкорке, пока цепляясь за последние знания в пустой голове, а потом сладкое химическое дыхание опаляет щеку. — Марк? — Откуда ты его знаешь? — голос Сик-боя словно сквозь вакуум. — Он передо мной стоит. — Я его не знаю, — булькующе выходит из его рта, наверное он сейчас опять провалится в психосенсорный сон или просто транс. Фигурка корежится, и глаза ему разлеплять безумно трудно, словно они сшитые степлером, лежащим на соседней тумбе. Сик-бой вполне мог бы сделать такое. — Рентон! Уваж чёртову даму. Она, походу, к тебе пришла. Дым в лицо. Блять. Это Марли.

***

Его долго мотает в горячке, покуда голоса из гостиной не становятся невыносимо громкими, режущими по ушам. Стены, наваливающиеся на него и спасающие от окружающего мира, обитые мягким войлоком переливающегося синего-зеленого-желтого цвета, они превратились в безумно знакомые обшарпанные обои. Особенно отвратительные их фрагменты он держит в руках. Блять. Голоса бьют по голове, на ногах он едва ли продержится, остаётся лишь пытаться встать, приподнимаясь на колени, а потом - держась за стену. Голоса ещё сильнее бьют, но уже поддых, когда он различает голос Марли. Заплаканный, сиплый, кричащий голос той девчонки, что ещё три недели назад шептала ему кокетливые обещания в ухо, проводя пальцами по коротким волосам на его голове. Она бы не плакала из-за него, да и он старался не палиться, хотя вены не скроешь, но он почему-то был уверен. А вот из-за кого-то действительно близкого — вполне возможно. Эта мысль болью прострелила виски, а сердце застучало, заставляя ощущать каждый удар.

***

Робби был долговязым и откровенно дохлым. Робин забывал как зовут мать-настоятельницу, выбешивал Сикбоя своей принципиальностью, читай молчанием, ведь он приходил лишь за одним — кольнуться и уснуть в дальней комнате. Остальные члены их мирного сообщества прожигателей (пожирателей) жизни приходили не только за тем, чтобы вмазаться. Вопрос компании и душевных разговоров всегда стоял первым. Само собой, когда наркоты было много или у всех на неё были деньги. Робин был интерьером, позабытым сломанным кофейником на кухне, заброшенной машинкой в песочнице, стремным галстуком на витрине секэнд-хэнда. Он лежал в отведённой ему комнатке, забаррикадировавшись бирушами и обещанием настоятельницы, что его не потревожат. Иногда приводил какого-то Грэма. Бэгби с придыханием говорил, что они геи, и даже собирался накостылять, но Гэрри обещал, что не позволит им совершать свои пидорские обряды в квартире содружества. Сик-бой улыбался, и говорил, что они с Рентоном обязательно за этим проследят. Марк был слишком вмазан, чтобы ответить. Как бы он не пытался вспомнить лицо Робина оно ускользало. Смешивалось с десятком таких же иногда приходящих, скрывающихся от мира говнюков с золотыми ложечками, которые заглядывают в обитель матери-настоятельницы за хорошими наркотиками. Гарантированной безопасностью в виде расчета на месте, приготовления шеф-поваром главного блюда и подачи кареты скорой помощи, если бал действительно удался. И похоже сегодня он действительно был феерическим. Всхлипы Марли, слышимые из-за тонкой деревянной двери, к которой Марк прижался, чувствуя всю серьезность и испуг даже во время «пробуждения», заставляли его нервничать. Он едва понимал слова, которые мозг отчитывал особенно медленно, но то, что количество людей увеличилось, он понял сразу. Какой-то ещё голос. Или нет? Собравшись с силами, он толкнул дверь, вскорабкавшись по ней, держась за хлипкую ручку, как Кейт Уинслет за окостенелый труп Джека в Тихом океане. Ноги застыли, а лицо приняло наиболее серьезное выражение, что он мог себе вообразить. Так хотелось верить. Он совершенно не был готов вмешиваться во всю эту ситуацию, но его начинало изматывать откуда-то растущее, поглощающее чувство вины из-за слез девчонки, непокидающей его даже в наркотрипе. Робби был долговязым и едва помещался в дверные проемы обычной квартиры спального комплекса Гринтвича. Робби был долговязым, тихим и молчаливым, а Гэрри слишком уставшим, чтобы за чем-то следить. Он говорил, что собирался уехать в Шеффилд на три дня, плевать что Рождество, и он проведёт его в дороге. Коротко поручил Марку нагреть ложку с героином и достать новые иголки для «мелкого бэтмена», обещая поделить между братией привезённый «истинный» скотч. Марк исполнил все это 25 декабря, где-то между пятью часами вечера и половиной седьмого, заглянувший в это время Робби нечем не отличался от себя обыденного, только казалось щеки ещё сильнее впали. Его жидкие глаза, казалось вечно наполненные слезами, смотрели в одну точку. Его телефон, который он каким-то чудом продолжал носить в чехле на ремне, трезвонил, и он, не долго думая, кинул его в стену. Рентон повел плечами: с кем не бывает. Может его довёл этот таскающийся за ним Грэм? Или ещё что-то. Но что-то приковывало взгляд, заставляя заглядывать в его лицо по-внимательнее, следить глазами за его покачивающимся, сонными движениями, и знал бы он оборот всех дел — казалось Рентону — он бы пытался разговаривать. Пытался бы, но ему было слишком плевать, чтобы становиться личным психологом очередного приходящего сюда. — Рентон, — Марк даже испугался, слыша сиплый, шершавый голос, наверно впервые заговорившего с ним Робина. — Ты же Рентон, да? — его глаза все ещё плыли по стене, пытаясь там то ли что-то найти, то ли вычитать какие-то строки, прям чуть выше подрагивающих от задолбанности плеч Марка. — Да? — немного злобно, Роб выдерживал драматическую паузу секунд десять, заставляя комнату сжиматься от неловкости. — У меня тут проблема. Раздражающая пауза. — Я уверен… — ещё одна. — У вас есть что-то посильнее, но Гэрри мне этого не даёт. Очередная долбанная пауза. — У меня правда был ужасный день. Последняя фраза была совсем детской, совершенно не вяжущейся с ситуацией, его лицом, взглядом, оправданием, сказанное таким тихим и мягким голосом, наполненным почти нескрываемой болью, что Марку стало страшно. На какой-то короткий миг страшно, и он скорее от безысходности сказал, немного ядовито и суетливо: — Ты че разбавленный герыч хочешь? Зачем тебе разбавленный, когда ты принимаешь чистый? — Ты меня не так понял. Мне нужно что-то сильнее. Я так больше не могу. Марку больше всего хотелось свалить отсюда. Но его что-то приковывало в этом взгляде, уже переведённом на него: какая-то горькая, потаённая грусть, разъедавшая Робба, не дающая ему вздохнуть полной грудью, обрывающая его слова в короткие сиплые мольбы. А теперь боль заодно впивалась костлявыми пальцами в душу Рентона, воскрешающая в голове его собственный опыт, когда Сикбой бил его по лицу, призывая к спокойствию. Марк мог распознать депрессию ещё задолго до ее начала в самом себе. В других — только в такие моменты. И в глазах Робби он увидел знакомое, когда-то увиденное в зеркале.

***

Марли плакала, размазывая трясущимися пальцами слезы, поблескивающими на свете флюоресцентной лампы. Сик-бой, поразительно быстро отошедший (или притворяющийся серьезным) от своих наркоопытов, говорил о необходимости звонить в полицию. Они оба резко перевели взгляд на Марка Сик-бой злобно сверкнул глазами, а у Марли перемешивалась боль, горечь и надежда, которую он так боялся увидеть. Марк вышел на середину комнаты, когда Марли быстро проговорила о том, что он слышал десять минут назад, имя, которое она все чаще повторяла, так же корежило слух, но он не мог ошибиться. В его жизни не так много людей, чтобы путаться в их именах. Слова сами вылетели изо рта. Он хотел зажать его руками, сшить иголкой с нитками, но по-другому он не мог. Это было бы предательством. Гадким и рушащим все на своём пути.

***

Он тащил все, что лежало в собственном тайнике на случай действительно худшего дня в жизни. Мягкий набор из психотропных и лекарств aka антидепрессантов, набор ласковых пилюль и шприцов, чтобы приводить в исходное состояние, чтобы с новыми силами продолжить феерию предсмертных радостей. Робин лениво водил взглядом, пока Марк ходил туда-сюда. Тот, удивляясь собственной доброте, откровенности и искренности порыва, надеялся, что ему это больше не пригодиться. Но сейчас, вкладывая Робби в пальцы мягкий жгут, кладя на язык ту самую марихуановую конфету — Марк залечивал собственные горькие раны, которые казалось бы давно затянулись. Он вспомнил как хотел убить себя. Помнил и боялся. Сикбой ударил его по лицу, кровь брызнула из носа, а второй удар выбил его из сознания. Ему как-будто резко выключили свет, вырвали вилки из розеток с корнем, а потом оказалось, что во время его беспамятства добрый друг не нашёл ничего лучше, чем отвезти его в психбольницу. Там его друга попытались уверить, что слова — не дело, и выкинули их вместе из больницы. Этого, конечно, Марк не помнит. Это, конечно, помнит Сикбой, и на самом деле, ему просто не хватило денег на палату. И тогда тот поступил просто — открыл Марку чистый героин. Стал ли Марк от этого счастливее? Нет. Но почему-то именно эти мысли шли в голову, и желая помочь этому безликому Робину, Марк делал все, что сам бы сделал в подобной ситуации. Вмазался бы по полной. Со знанием дела. С любовью к жизни. Он оставил ему чемодан со всем своим богатством, а сам отобрал его бумажник, который, на самом-то деле, вполне позволял жить с героином парочку месяцев. Если бы Робби кололся где-нибудь в другом месте, его бы первым обокрали, избили, и выкинули ни с чем. И без ремня с чехлом. Робин прошептал ему что-то, наверное благодарное: его губы разлепились желая сказать ещё что-то, но Марка словно ударило током, и он сбежал из дальней комнаты, стоило лишь взглянуть в его глаза. Отчаяние отблескивало в зрачках Робби, плавилось в огне маленькой комфорки, все ещё включённой, хоть героин уже был готов. И когда он перевёл взгляд в жесте благодарного внимания, в его глазах было столько всего намешено, что ласковое и тихое «разочарование» в зеленовато-голубых окантовках зрачков не было бы полной правдой. Марк поставил точку в известной только Робину дилемме, и это было ясно.

***

Марли. Марли и я. Марли, чьи глаза слово невзначай касались его грубоватого лица, светлых-светлых глаз и приподнятых уголков губ, когда он начинал чувствовать ее взгляд на себе. В очереди на вечерний сеанс какого-то старого фильма, когда ее холодная ладонь проводила по его предплечьям. В поисках такси, когда нужно было отдышаться от бега, торжественно хлопнув по черно-желтому крылу дверцы. Марли, которую он почему-то запомнил, несмотря на все эти героиновые встречи у матери-основательницы, даже когда больше всего казалось, что она выдумана в одном из «райских снов». Когда приходилось показывать себя пай-мальчиком, скрывать всю эту грязь и пагубность его привычек, помогая ей заучивать роль жены Макбета для школы искусств. Своим закостенелым языком и шотландским акцентом он заставлял ее смеяться, даже когда она, вцепившись в его плечи «за подрыв работоспособности» избивала его своими тонкими ладонями, в шутку, но ощутимо. Ощутимо, как жжёт ее тепло сквозь майку, а вечно холодные руки заставляют его плавиться. И пускай пропадает все это датское королевство, или где там происходил Макбет, пока мягкие губы касаются его шеи, а он заглядывается затуманенным взглядом зелёных/голубых глаз, ему ничего больше не надо. Вопрос лишь в освещении. И оттого так больно и обидно было замечать, что тогда, за пару часов до празднования Рождества, он не разглядел таких же глаз. А когда понял, что Робин, похоже тот самый непутевый брат его девушки — он не нашёл в себе силы, чтобы остаться. Сбежал, скрывшись за дверью. Сбежал, оставив на растерзание самому себе. Заплаканная Марли шепчет, что искала Робби слишком долго. Что пыталась позвонить ему где-то в пол седьмого, но ее что-то отвлекло. Потом его телефон был отключён. «Он наверное празднует с Грэмом в Хейтмуте», поправляя причёску и ожидая остановки, уезжая в пригород навестить Грэма. С подарком для брата и его парня. «Мы — извиняющийся тон - не общаемся уже несколько недель. Извини, я не знаю где он». Звонки по больницам. По предыдущем местам, где он находил наркотики. Нашла твою рукописную визитку, а сзади — телефон с написанным изящно «Больной». Вспомнила, что брат говорил про такую кличку. — А потом она мне позвонила, я перепутал ее с Грэмом, ляпнул, чтобы они быстрее мирились с Робином, а то он чахнет, ждёт, когда тот его спасёт. И вот она здесь. — Сикбой рассказывает это так, будто они находятся в чертовом фильме. Только сейчас он замечает, что худенькая фигура содрогающейся Марлы ласково обёрнута в атласное красное платье, подчёркивающее ее острые плечи и тонкую талию. Губы накрашены под цвет ткани, а волосы подкручены. Он не видел ее нарядной - сейчас это имеет отрезвляющий эффект. Увидит ли он ее ещё раз такой? Искренность явно не лучшая сторона их отношений. После всего, что она увидела сегодня — вычеркнет ли из своей жизни его? Скорее всего. Задевает ли это его? Почти так же сильно, как осознание собственной беспомощности. Он молча ведёт их по коридору к двери, комнаты, куда Робби зашёл 31 декабря и не вышел обратно.

***

Она вскрикнула. Отвернулась, заглушая болезненный стон, уткнулась в плечо Марка, пока тот боялся и коснуться ее спины, не то, чтобы погладить по голове. Робби застыл с нежной улыбкой, как у его сестры, на устах, вспоров вены парой иголок, неестественно откинувшись на пол, и чуть подобрав под себя ноги. Его застекленевшие глаза все ещё держали тоже выражение, повергшее в шок Рентона. Синеватость губ. Длинные ресницы. Марку так страшно, что держаться за детали - значит не отъехать. Вцепиться взглядом в его мертвое тело подобно смерти, но он это делает, потому что он же его до этого и довёл. Надо было вырубить и везти в больницу, куда угодно, у Робина же были деньги. Каждая мысль ела заживо, а сердце качало кровь словно медленнее, и каждый удар, отдавался дребезжанием по всему корпусу, руки цеплялись за гадкое скользящее платье, и даже подумать он не мог, что все так обернётся. Грех на душу — похоже она в нем все-таки есть. Смотреть на Марли — ощущать присутствие Бога. Все кажется монохромным, замедленным — и было бы отлично, если бы таковой была побочка от нескольких часов под героином, но кажется, что все гораздо проще, все в его голове, даже без психотропных препаратов — мир на глазах сереет. Скукоживается, сгорает и лопается, такой странный перед глазами. Рвется как плёнка, озарив все мягким коричневым светом, наполняющим обитель матери-настоятельницы; поджатые губы Марли, все нерешающиеся прикоснуться к сигарете, словно боясь, борясь и наконец решаясь, мягким почти пугающе успокаивающим светом — как будто Сик бой по-джентельменски держащий обычную зажигалку мог подменить сигарету на дурь, но его пальцы подрагивают, показывая лучше лица его переживание и сочувствие. И вот сейчас у Рента одно в голове — смешок сдерживая, свет от сигареты. И как же быть? Что делать? Что делать со всем этим, а точнее коченеющим трупом, скорбящей девушкой и пугающе серьезным Сикбоем? А себе он не думал, почему-то опасаясь осознания причастности. Вины. Чертовой вины. Марли курит долго или же мир все еще замедлен, Сикбой успевает выкурить еще четыре, куда-то позвонить, принять экстази и подозвать к себе на негнущихся ногах Рента. Касается его плеч большими потными ладонями, притягивая к себе, Ренту почему-то вяжет руки это действие и он чувствует себя связанным. Когда губы Сикбоя начинают шептать такое черствое:《я знаю одних людей, которые нам помогут. Но это будет дорого стоить тебе — нам — улыбка страшно корежит губы; либо твоей Марли. Но не думаю, что у нас есть выбор, и потому придется обратиться к матери-настоятельнице: у неё уже были подобные случаи. Нам просто не хотелось думать, что наше убежище — настоящее кладбище.》 Все еще улыбается, и бьёт ладонью по щеке, словно вскользь грани отрезвения и ласки какой-то, а эти знания, эти мысли вьедаются в блаженный мозг. Где-то вдалеке боль Марлы. Пульсирует вместе со словами в голове. Догадалась, что он наркоман? Да или нет? Скорее да, чем нет. Скорее всего выдали синяки, излишняя активность, хоть Рентс и старался приходить при отходе эффекта, а кто знает — может она тоже? Нет. Нет. Очередная жертва не нужна. Хватать Марлу слишком близко к себе. Хотеть Марлу прямо сейчас, не косясь на труп и думать: Рентс, ты совсем больной. Прижать её голову к своей груди, пока она не может сказать и слова, все еще рыдая. Смешно, но все, что Сикбой сказал ему, Марла уже знает, уже смирилась, но лишь сейчас — в его объятьях? — ощущает, что можно. Сколько же ты была сильной? Может поэтому и выбрала такой лютый раздолбанный вариант, шанс, интрижку со мной, потому что для меня не нужно быть правильной? Потому что я - необходимая тебе ошибка? Зарок, история, глупость твоей жжущейся — точнее, жжущей руки, а теперь и голову мне — молодости? И теперь больше чем ошибка — я ненароком сломал тебе брата. Как глупую игрушку сломал. Глупую, потому что я такой же. И теперь дыхание в полную грудь не кажется чем-то ласкающим, а чем-то болезненным. И лучше бы у тебя был нож, Марла. Пырни и дай мне перестать мучаться. Повторим-ка сцену из Макбета. Поднимает глаза, большие свои глазища, смотрит словно понимая. Все понимая. Или может у Робби губы искривились в детском подобии обиды, плача, самоунижая. Их встречи были светлыми, весёлыми, лёгкими на познание границ, а теперь ее зрачки в этом свечении кажутся такими же как у Робби. Обдолбанными. И потому отстраниться, отстраниться, отстраниться бьется в голове, пытаясь не показать искренний страх. Он пугает её своим криком. Сик-бой придерживает его за плечи. Говорит, что лучше бы Марли здесь не было, когда настоящий владелец притона придёт. Не один придёт. Марли понимает, но косится. Косится на Рента, протягивая руку. Марли, ты такая глупая. Не зря в честь тебя собак называют. (Глупая верность)