Марли и я(и никакой собаки)

Хорошие девочки не находят себе друзей-парней-любовников наркоманов, и вся семья прокляла бы её за это. Хорошо, что причин, чтобы проклинать Марли было и так много. Слишком светлые волосы, которые она высветляет с двенадцати, дабы не походить на мать, с ее коричневыми кудрями. Слишком короткие, чтобы скромно спрятать сожженные manic panic пряди в строгий высокий хвост или ужасный пучок, превращающий её в Шалтая-болтая. Маленькие, аккуратные платьица, выезды на природу, улыбки и кивки в уважительном жесте, слишком чопорные слова, от которых просто несёт дряхлым двухсотлетним байроновским обществом, в котором до сих пор состоит отец и не пускают женщин. Ее не допускают к косметике, музыке, но вполне одобряют несколько уроков фортепиано в неделю, с настолько измученной учительницей, что одного её вздоха над клавишами достаточно для зевка. Скучно ли было? Да, пожалуй. Всегда было. Все всегда не выходило за пределы разумного — маминого разумного; — то есть за чёткую грань, которую ощерчивают бровью, стуком каблуков, и лишь тогда, когда ее нарушают. И нарушить ее крайне легко. Но это только если тебя зовут Марлин. По-собачьи Марли ее называет друг по переписке, случайно найденный в очередном приступе поиска приключений на свою тощую подросковую задницу. Когда маленькая девочка сбегала — обязательно после обеда, тогда всем нет дела, не до неё, не до брата, хотя и до обеда дела до неё нет — ведь маму она видит в двух случаях: ужин, поцелуй на ночь. И привлекать ее внимание все труднее и труднее, как и выдумывать шалости от которых зависила бы ее личность, а не очередной «безмозглой гувернантки, что недосмотрела это дьявольское отродье». Нужно что-то по-масштабней. И бегать по утрам, вечерам, пользуясь старым лазом из потаенной комнаты в дворецкой, которая сейчас пустует, прекрасно, приятно, и особенно прекрасно - опасно, когда убегать от собак приходиться. Особенно, если воруешь чужую почту. И смотришь на волнения людей, пожелания счастья в браке, муки рака у престарелой миссис Леррой, которая когда-то была у них поварихой — к ней она в первый раз и сделала вылазку, поглазеть куда же все-таки уходят люди из дома, если они не возвращаются туда снова. И ее внук, которому миссис «спрячьте сервиз от этих недотеп» писала, вскоре стал другом Марлин, впервые познакомив с короткой версией ее имени. Но маму все равно было не впечатлить. И нужно ли было? В конце-концов, все что у неё было — было не в ее власти, а если и было ее — то ей об этом не говорили. Громкие слова всегда касались фамилии, друзей родителей, но никогда не их семейного круга. Разговаривали ли они вообще все вместе? Если что-то кроме тонкого, вскрывающего ланцета серебристых глаз матери, который хорошенько подрезал ее хрупкие представления о счастливом детстве? Развод с отцом, но об этом не знает сама Марлин, ведь ей вмешиваться нельзя в перепалки родных, ей положено уходить в сад с мелким братом за руку. Даже если он царапается и подобно ей хочет нарушать правила игры. Ее любимый Робин выворачивает руки казалось бы тоже любимой старшей сестре и бежит к маме. Он худой и нескладный, бережливый ко всему вокруг и совершенно не боявшийся маминого равнодушия — может, не понимая? В памяти, в памяти словно осколок самой Марли, которой любовь к жизни и миру не нужно скрывать от всех вокруг. Его вырывание из ее руки до сих пор ощущается, стоит лишь захотеть вспомнить. Проблеск из детства. Но холодный взгляд, напаровшийся на глаза девятилетнего Робина, должен был бы сдать позиции, но мамин голос нет. Голос велит «дайте взрослым рассудить свои споры». Но папиного голоса не слышно. Он словно рассеялся в шуме листвы осеннего сада. Как и в памяти. Успокаивать резко заплакавшего Робина трудно, но обычно достаточно гладить по голове, что-то тихо наговаривая. Даже если это песня про правильный выбор у парня с ее плаката, который она прячет в дневник. А дневник в саду. Все равно в саду не так тихо, как дома. В нем есть жизнь, которая давно покинула старый, но живой дом, с казалось бы живыми людьми. Дом пуст, сколько бы гостей в него не приходило. Дом пуст, сколько бы раз не было произнесено «спасибо-пожалуйста-спокойнойночи-спасибопожалуйста-ялюблютебямама» в огромном количестве вариаций. А животрепешущее, потому что искреннее, потому что Робина, нет, у Робина есть право на это, конечно же по ничтожному количеству прожитых лет, сказать на весь этот пустой дом «почему папа больше не приходит к нам?» И эхо разбивается о мамин стук каблуков по полу. Почему-то более знакомый, чем ее голос. И звук обиженного хлопка дверью в их комнату с Робином. От восемнадцатилетнего Робина, которого опять нужно успокаивать. Но уже подколами, скептисом и обещанием, что сегодня она так и быть даст ему воспользоваться её тайным лазом, чтобы он провел время с друзьями. Какое громкое слово. Друзья. Все равно он бегает к Грэму, о котором никогда не говорит в открытую. Но Робин не закапывает свой дневник в саду, перед этим положив его в старую коробку, так что Марли любовно почитывает муки последней надежды их знатного рода, безбожно хихикая. Смешно осознавать, что твой брат, единственный сохранивший мужество в этой семье — он смог дать отпор маминым чинным высказываниям любви на публику! Он развернулся и ушёл после этого! Забрав с собой подохеревшую Марли, приобнимая за плечи! — оказывается геем. В этом есть что-то откровенно азартное: знать его секрет. Удивительно как после того случая их не лишили наследства. Прозаично, когда родственники не любят друг друга. В этом случае рождается сплоченность ее отдельных частей: Робина и Марлин, Мамы и фамилии, денег и всего их красивенького мирка. И что ее не устраивало в этом мире? Что не устраивало ее брата, который в конце концов буквально убил себя, устроив долбанный передоз, а точнее чистой воды самоубийство? Звук маминых каблуков. Пожалуй, именно так жизнь не отвечает на поставленные вопросы. И искать ответ в глазах Марка кажется верным себе, но неправильным шагом. Глупо вообще его так официально называть. Глупо притворяться, что между ними есть чувства, когда появляется нечто гораздо большее. Например, труп твоего брата. Так почему тянет любить крепко лишь насколько извращено умирающих людей? Ведь ты тоже умираешь, Рентс. Медленно и вязко, даже вдумчиво принимаешь чистый, неприкрашенный призыв смерти. И смотришь на меня вот так? Смотришь, выражая слишком многое — я вижу упрек к себе и ко мне, вижу обиду за наши жизни, за открытость и простоту наших слов, обещаний, а теперь — раскаяние, потом снова какая-то боль, детское выражение, какое-то детское выражение, непонимающее детское выражение, теперь взгляд словно падает ниже меня, упираясь в пол, — блядь, Рентс, ты падаешь прямо на меня, но эта фраза лопается в горле, разрывая изнутри ядерным оружием, выжигая гадкое, страшное, неужели ты сейчас умрешь? И ты сейчас умрешь? И его друг-не-пойми-кто-с-похожими-на-мои-волосами помогает снять с меня совершенно отключившегося Рента, все еще страшно заглядывающего куда-то в даль, и этот же друг говорит, что это нормально. Это третья стадия: «нервный смешок», когда любая эмоция заваливает твою нервную систему к херам, обращаясь в маленький филиал ада/рая/рефлексии в особенном совершенно бессознательно режиме — жди и мучайся, жди и наслаждайся, чаще всего это одно и тоже, как говорил Будда. И под ее слезы этот абстрактный треп кажется странной цветочно-узористой тканью, которая закрывает её от мыслей и чувств. Лица Роба и Рента чем-то похожи. Долбанные дети. Живые дети, чьей жизненностью хочется напитаться. Даже, если глаза закрыты. У одного хотя бы ненадолго. Не знаю. Долбанная собачья верность. Я не хочу от вас уходить. И это наркотик, которому молится героин.

***

Классовое неравенство побеждает любовь, а когда ее не хватает на всех — приходит смерть. Или заигрывание со смертью. Марли эта простенькая и страшная истина выела мозг, заставила слишком сильно мучаться, стараясь сделать правильный выбор. А есть ли он? И можно ли преобразовать недостаток любви в достаток, используя остатки ее любви? Например, любви к брату. Например, глупой, но честной любви к Марку, которая почему-то именно сейчас ощутилась в груди больше, чем раньше. Парадоксально. Ненормально. Откровенно страшно. Но я не хочу уходить.