Трагедия в трех актах

~

Зима. X-XI

Отцы и дети

~

      По пушистой Рождественской ели зацикленно плавали огоньки восковых свечей, те игриво отбрасывали рыжеватые блики на темно-бежевые стены просторной гостиной поместья семьи Рейвенкло.       Отовсюду веяло ароматом душистых венков из остролиста, расположившихся на полках, подоконниках и над камином, а их листики, зачарованные на долгосрочную свежесть, украшала красно-белая карамель — маленькие конфетки с привкусом мяты и перца. С потолка гостиной беспрерывно падал махровый снег, тающий на подступе к полу, оставляющий после себя лишь лоснящийся по щиколоткам серебристый туман. А по стенам, колоннам, между портретов и даже по полу — подобно змеям — ползали гирлянды из разноцветных игрушек: барсучков, орлят, змеек и львят, скрепленных между собой золотистыми нитями.       Эти зачарованные цепочки зверушек постоянно порывались взобраться и на громоздкий стол, стоявший в центре пестрого помещения. Но их что-то удерживало от покорения вершины, отчего они расстроенно шипели и уползали прочь, не добившись своего — хотя попозже те обязательно попробуют испытать удачу еще раз. Или два. А может, и всю ночь напролет. Своеобразный же «манок для гирлянд» покрывала невесомая бледно-голубая скатерть, волнами ниспадающая до самого пола, — та почти полностью была заставлена всевозможными вкусностями. Горой праздничных блюд. Однако пышущий изобилием стол выглядел пустынным, так как за ним сидел только один человек: во главе расположилась Кассиопея Майклсон, выжидавшая появление полуночного гостя. На нее неспешно накатывал сон, и она изредка зевала, бросая косые взгляды на часы.       Как же медленно течет время.       Кассиопея напоминала собой недвижимую статую с безулыбчивым лицом, которое пятнало весь праздничный набат. Образуя уголок печали. Из-за чего она очень остро выбивалась из укромной атмосферы праздника, как и настроением — поджатые губы и угрюмый взгляд, уныло устремленный в никуда, — так и убранством: простое бирюзовое платье с углубленным вырезом, лишенное пышных объемов, пальцы украшали несколько колец, среди которых ярко сиял подарок от отца — Регулуса, — а длинные медовые волосы были собраны в обычный пучок, закрепленный зеленоватой лентой. Если бы Елена увидела ее внешний вид, то обязательно бы сказала: «Никакого лоска. Пойдем подберем нечто более стоящее. А то ты напоминаешь прислугу».       В общем, Кассиопея была здесь лишней. Чужой. И в доме. И во времени.       Раздался тихий бой старинных резных часов, из-за праздника передвинутых с камина на неприметный комод возле огромных дверей из темного дерева. Стрелки отстучали одиннадцатый час — осталось совсем чуть-чуть. Майклсон встала из-за стола, прихватив с собой расписной бокал со странно-пахнущим напитком, пару бутылок которого — по случаю праздника — передал Салазар с совой два дня назад. Как было указано в сопроводительном письме, эти бутылки, украшенные замысловатой зеленоватой оберткой, таили в себе домашнюю настойку личного приготовления из яда Василиска.       Яд «по природе» стал ядом «по призванию».       Задумчиво постучав по стеклу бокала, она осмотрела сервированный переизбытком еды стол — здесь могло насытиться более дюжины изголодавшихся ртов: фаршированные утки под сливочным соусом, вишневые и малиновые пирожные, пироги с патокой, пудинги, тыквенные печенья, всевозможные гарниры на любой вкус и цвет, а также непонятные блюда со странно-манящим запахом, рецепты которых мадам Рейвенкло привезла с собой из путешествий по отдаленным уголкам мира, удручив сложностью приготовления приходящих поваров.       И все же… даже несмотря на изобилие вкуснейших блюд, Кассиопея так и не смогла притронуться к еде. Но ее можно было понять — аппетит покинул абсолютно всех в этом доме. Майклсон приподняла бокал и принюхалась к аромату, уловив пересыщенные горькие нотки. Губы пригубили напиток.       Какая же гадость.       Поморщившись от колкого жжения во рту — вкус напоминал кислоту, — она с трудом проглотила жидкость, опалившую и горло. Будто заглотила раскаленный уголек. Глаза немного заслезились — и она уже не была уверена, что Салазар сам пробовал свое творение. Хотя кто знает — может, тот предпочитал горечь, а не сладость. Вдруг по стеклам забарабанил сильный ветер, и, сморгнув влагу с глаз, Кассиопея отвернулась к окну, за которым бушевала зимняя ночная вьюга; та стремилась проникнуть в жилище, угрожающе сотрясая створки. Стекло дребезжало от гнета. И она невольно поежилась, вслушиваясь в завывание ветра, но тут же ощутила, как забористый градус напитка принялся разгонять по телу тепло.       Пожалуй, в настойке Салазара имеются свои плюсы. Хорошее горячительное.       Что-то прошелестело в ногах, и она опустила взгляд вниз, обнаружив там две неуемные гирлянды, которые стремительно ползли к столу, намереваясь все же взять неприступную вершину. Кассиопея усмехнулась, провожая их путь, пролегавший мимо праздничной елки, украшенной плавающими по зацикленной оси маленькими свечами, отдаленно напоминающими магловскую электрическую подсветку из ее времени. Если бы пламя меняло цвет с желтого и красного на зеленый и синий, то точно было бы не отличить от привычных гирлянд — даже после открытия мира волшебства они с Мэри всегда использовали на Рождество магловские украшения. Отпечаток беззаботного детства. Томное напоминание, греющее душу. Пальчик Кассиопеи вдумчиво обвел витиеватые изгибы бокала, вырисовывая сложную нить памяти, неожиданно пробудившуюся в голове.       На самом деле, с годами она перестала радоваться праздникам — в детстве это вызывало бурю эмоций: захватывало дух в день рождения, с нетерпением ожидалось Рождество, но… чем старше она становилась, тем сильнее размывались таинство и трепет от грядущих празднеств. Конечно, ей по-прежнему приятно было проводить время с близкими, дарить и получать подарки, но вау-эффект пропал. Магическая аура торжества поистрепалась, растеряв по пути искорки всепоглощающей радости. А именно это Рождество, которое Кассиопее пришлось встречать в прошлом, так вообще до краев переполнилось мрачными красками, повсюду разбрызгав капельки горького тлена.       Во-первых, она так и не решилась на проведение ритуала, предложенного Падмой. Кассиопея боялась многих переменных: не исключено, что если ей не доберет стремления к жизни, то смерть тут же распахнет свои объятия — она попросту исчезнет в расцвете сил, упустив и здесь шанс на счастливое истечение отведенных лет… Или же в случае успешности ритуала велика вероятность, что она может стать монстром, большим чудовищем, чем является сейчас. Демоны и так требуют постоянного внимания, а если к этому добавить жажду чужой энергии — если она не сможет удержаться перед искушением забрать абсолютно все, — то погибнет уйма людей.       Слишком много невинных жизней ради возвращения домой.       Поэтому вот уже несколько месяцев Кассиопея как могла оттягивала встречу с призраком, беспрерывно терзаясь удручающими мыслями. Возможно, она вела себя опрометчиво, отмахиваясь от невероятного шанса исправить все в одночасье. Ну как в одночасье. За сотни лет. Но сотни лет неувядающей молодости — возможности добраться до своих времен, не истлев в гробу. Однако, Кассиопея все равно сомневалась, страшась пугающей неизведанности, где процентовка успешности не сильно перевешивала другую часть диаграммы, отведенную в мыслимых расчетах на провал.       Самое важное решение принять очень трудно. Такова печальная доля людей. И, к сожалению, она лишь человек — такой же, как и все, — имеющий страхи и сомнения, особенно в преддверии отчаянного шага.       «Ты просто бесхребетна. Труслива и немощна. Называй вещи своими именами. Неудивительно, что ты всех теряешь», — ехидно высказался незримый наблюдатель. «Темные маги выше обычных людей, Кэсс. Они всегда берут свое. Всегда».       Мотнув головой, Майклсон отогнала пелену непрошенного в разуме голоса. Не ее голоса, который пробудился пару недель назад — резко и даже с нотками удивления, что у него наконец-то получилось. Тот прогремел в голове подобно грому, почти оглушив на несколько секунд. После чего пожелал ей мрачного утра и более надолго не умолкал, с каждым днем все настойчивей подталкивал ее к ритуалу и к бездне, все чаще возникал в мыслях, овевая сознание леденящей дымкой.       Очередной незримый гость… правда, этот часть меня.       Она догадалась сразу, как только чужеродный голос впервые сотряс сознание: «Чем сильнее маг — тем сильнее влияние». Тьма окрепла в ней, способная теперь выстраивать осмысленную речь в разуме. Раньше же это были лишь подталкивающие импульсы или незаметные выкрики, перекликающиеся в пылу гнева с ее собственными стремлениями, но теперь… Теперь это полноценный выход на диалог в любое время, подобный общению с Томом. Только вот Тьму не изгнать из разума, как медальон — тот-то попросту можно было оставить в комнате, Тьма же засела в ней глубоко от рождения.       В общем, иногда голос ласкал разум, пытаясь очаровать комплиментами, иногда попросту вклинивался в размышления, заводя интересный диалог, иногда без умолку болтал о чем-то своем, а иногда, как сейчас, оскорблял. Но было ясно как день, что, о чем бы они ни говорили, Тьма, будучи порождением глубинной черни, преследовала только свои цели, ведь та хитра и беспринципна в попытках склонить носителя в омут бездны всевозможными путями.       Несомненно. Всегда.       Кассиопея вдруг вспомнила, как в ее времени Падме упомянула, что к пику ее силы, пока та была жива, Тьма могла даже материализоваться, принимая облик близких ей людей. Как настоящих. Будто воплоти. С тем же голосом и повадками. Причем, видеть такой мираж способен был лишь носитель этой черни; но, конечно же, речи принадлежали только Тьме, те не имели никакой связи с реальными близкими — сплошное стремление надавить сильнее к возобладанию над видящим и слышащим ее волшебником.       Надеюсь, у меня ограничится только голосом…       Собственно, эти беседы только отталкивали Кассиопею от согласия на ритуал, раз этого жаждала Тьма — видимо, вкушала возможность поддать дровишек в огонь, надеясь сломить ее, когда та будет податлива из-за жажды к чужой энергии. Естественно, при условии, что она все же переживет ритуал.       «Пфф. Какого низкого ты обо мне мнения, дорогая. А ведь именно я ни капли не сомневаюсь в твоем успехе. Знаю, что ты выживешь… К тому же, не ты ли давеча как летом стремглав неслась в подвал, проговаривая, что тьма — твоя подруга. Вся надежда только на нее. Последний шанс!» — голос умело спародировал ее собственный, но излишне взвизгнул под конец. «Так вот. Я здесь, дорогая. Иди и возьми свое!»       Кассиопея фыркнула и резко осушила бокал, забыв, что за напиток находится внутри. Поморщившись под хохот Тьмы, она постаралась отмести мысли о частичной правоте в словах, но, судя по усилившемуся смеху в голове, та почуяла эти мимолетные подвижки в броне. Проглотив горькую субстанцию, она отставила бокал на стол, ища чем бы отвлечься от неприятного осадка после очередного вклинивания в ее мысли. Язычок пробежался по губам, собрав остатки горечи.       Бесит.       Взгляд Кассиопеи зацепился за пестрые рамки колдографий, покоящиеся на камине. Она подошла поближе, рассматривая движущихся людей за стеклом. Всего семнадцать штук, все сделаны на каждое из уже ушедших рождественских праздников, начиная с самого первого Рождества Елены: вечно улыбающаяся Ровена, энергично помахивающая смотрящему из-под стекла в ярких платьях, а рядом Елена, лишившаяся радости с тринадцатой колдографии — на последующих становилась угрюмее и угрюмее. Из года в год все неохотнее обнимала мать. Майклсон устало потерла шею, припомнив, о чем раздумывала до того, как ее прервал голос Тьмы — о причинах безрадостного праздника.       Во-первых, ритуал, а во-вторых…       Во-вторых, месяц назад исчезла Елена: ни с того ни с сего сбежала из дома, прихватив с собой семейную реликвию — Диадему, которая, по всеобщему признанию, считалась дарующей великий ум. Чертов камень преткновения. Достояние рода превратилось в яблоко раздора, грозившееся расколоть семью на части.       Конечно, как только Кэсс услышала, что пропала именно Диадема, то память тут же пробудила давно ушедший разговор с портретом Джиневры в библиотеке о кризисном моменте в семье. Однако, толку с этого никакого. Никто, никто в ее времени не знал, что сподвигло Елену на побег, куда та отправилась и почему вернулась назад — в будущем не сохранилось никаких записей в бесчисленных дневниках, только изменчивые рассказы предков. И Кэсс очень боялась, что ненароком все же накликала на род беду и, возможно, разрушила ход времен. Что своим приходом лишь сильнее подстегнула девушку в решительности навеки покинуть родные пенаты, обучив ту своим знаниям, рассказам о свободе выбора и восхвалением ее стремлений к отсоединению от матери. Она безумно опасалась такой кардинальной подвижки, которая могла испортить жизнь всей семье. Возможная поломка часто будила ее по ночам, заставляя судорожно проверять — существует ли она все еще. Ее интересовало, как теперь повернется судьба, родятся ли все потомки Елены, да и выживет ли та, вознамерившись теперь исчезнуть раз и навсегда…       Естественно, Кассиопея тешила себя надеждами, что все обойдется, что по великому совпадению она ни капли не причастна, что законы времени не преступить, что все же она не слишком пагубно повлияла на Елену, и та, осознав ошибку, вернется прям в соответствии с историей, но каждому известно — реальная жизнь лишена чудодейственных благосклонностей.       Ни капли не помогали и уверения мадам Рейвенкло. Слова не облегчали ношу: «Я не раз говорила Елене, что Диадема не всесильна, но она решила, я лгу. Твердила, что я ее обманываю, не желая делиться с родной кровью… Зависть — ужаснейший из пороков. Разрывающий даже семейные узы». С каждым днем Кассиопее все четче казалось, что Ровена и сама погрязла в самобичевании, увязла в трясине вины окончательно: «Тебе не в чем раскаиваться, дорогая, это все я. Я не замечала нужных сигналов. Я игнорировала свою дочь. Только я». В общем, мадам Рейвенкло корила себя даже больше, более неистово, чем сокрушалась Кэсс, отчего серьезно захворала, в конце концов поселившись в своих покоях безвылазно, прикованная бессилием к кровати. И с каждым утекающим днем, ей становилось только хуже.       Что же печальнее? Когда люди обвиняют друг друга или же когда каждый винит только себя… — и, видя увядание Ровены, Кэсс отчасти хотела бы, чтобы та винила все же ее, а не себя.       «Безрадостный праздник вот-вот станет безрадостными поминками».       — Заткнись, — тут же вспыхнула Кассиопея, но как только поняла, что произнесла слово вслух, косо оглянулась по сторонам, проверяя, не услышал ли ее кто из портретов, похрапывающих на стенах. Убедившись, что никто из покойных родственников не получил порций для пересуда о ее резком помешательстве, шепотом добавила: — Не смей говорить о Ровене.       Голос хмыкнул, давая понять, что приказ смешон — Кэсс все равно не избавиться от Тьмы, даже если та доведет ее до исступленной ярости.       «Пора бы уже смириться, что люди смертны, и ты не исключение. Разве что… ритуал продлит твою жизнь», — промурлыкала Тьма.       Кассиопея сжала руки в кулак и прикрыла глаза, преодолевая вскипевшую в венах злость, огненно подступающую к горлу. Прерывисто выдохнула, закусив губу. Она понимала, что это лишь очередная попытка вывести ее из себя, но эмоции не выкинуть так просто из тела. Так же, как и эту поганую Тьму из головы.       У тебя ничего не выйдет. Ничего. Пустые слова.       «Неженка. Я еще даже не начинала тебя бесить», — фыркнула та.       Почему-то, это ее рассмешило, напоминая больше истерическое веселье безысходности. Возможно, странное сочетание злости и безумного веселья отныне с ней будет до конца дней. Как бы не свихнуться. Она поглубже вдохнула и вдруг ощутила, как по дому прошлась вибрация, оповещая о прибытии гостя. Вмиг позабыв о Тьме, она быстро взглянула на часы и поняла, что уже почти полночь, затем устремилась прочь из гостиной, отнюдь не веющей праздником, даже со всеми веселыми украшениями и смолистым запахом от живой елки.

***

      Кассиопея вспорхнула по лестнице, торопливо преодолела один поворот и стремительно отворила двустворчатую дверь, ведущую в просторное помещение с открытым на сегодня камином.       Яркий свет от множества светильников, свисающих с потолка и стен, секундно ослепил взор, заставив ее прищуриться и чуть отшатнуться назад, как при ударе. Проморгавшись, она пристально вгляделась в светлую комнату, где располагался усыпанный сажей огромный камин из черного камня, занимавший большую часть стены, — тот очень многозначительно намекал, что его пора вычистить, отхаркивая из разожженного пламени горстки пепла, собирающиеся в маленькие кучки на серо-бежевом полу. Серебристые решетки все почернели, а из дымохода веяло застоявшимся запахом копоти.       Надо заняться беднягой.       Справа от многострадального камина стоял широкий диван из кремового дерева с молочными тканевыми вставками, а рядом с ним располагался круглый столик, где лежали свежая газета, ваза с белыми лилиями и фарфоровая пиала с яблоками — тот, как и диван с целой горой подушек, был установлен для удобства гостей, чтобы прибывшие не ожидали хозяев, утруждая ноги и теряя терпение. В более спокойные времена, среди посетителей Ровены были в основном престарелые волшебницы, которые точно не дожили бы до ее появления, если бы пришлось стоять.       Отсутствие пунктуальности у них наследственное.       Однако, среди пухлых ершистых подушек никого не оказалось, разве что гость был размером с наперсток. Кассиопея удивилась. Неужели она ошиблась? Поместье еще никогда ее не обманывало. Всегда приводило куда требуется. Всегда сообщало, если в доме кто-то появился. Впрочем, вспышку изумленного оцепенения о резкой потере связи с магией рода отогнала находка бокового зрения, которое уловило темное пятно возле окна. Кассиопея обернулась к противоположной стене, где спиной к ней стоял высокий брюнет, рассматривающий витиеватые узоры мороза не стекле.       — Добрый вечер, мистер… — Кассиопея осеклась, понимая, что даже не знает имени: забыла спросить у Ровены, когда та несколько часов назад мимолетно известила ее о прибытии гостя, которого необходимо будет встретить. Размышления о сути посещения того именно сегодня и именно в столь поздний час пугали вероятностями: это мог быть кто угодно, начиная от врача и заканчивая глашатаем последней воли. Последнее вызвало неприятные мурашки на коже. Обычно Ровена не утаивала от нее ничего, но не сегодня.       Мужчина неспешно обернулся и окинул ее изучающим взглядом мутно-темных глаз, слегка выпученных из глазниц бледного лица средних лет. — Зовите меня Барон, — Кэсс натянуто улыбнулась, мысленно закатив глаза. Барон, так Барон. — А вы, должно быть, мисс… — обманчиво бесцветный голос надавил на перепонки скрытыми холодными нотками, пробуждающими неосознанный трепет дрожи.       — Майклсон. Вы… — она резко замолчала и быстро отошла в сторону, когда Барон стремительно пошел прочь из помещения. Казалось, не отойди она, тот бы сбил ее с ног — видимо, обмен любезностями окончен. Она скривилась, задетая пренебрежительным поведением и пошла следом за неучтивым гостем.       Несмотря на то, что Барон не знал, куда идти, он все равно держался впереди, горделиво вышагивая по тускло освещенным коридорам с такой скоростью, что Кэсс еле поспевала за размашистыми шагами, будто она здесь гость, а не он.       Высокие сапоги шумно отстукивали в тишине, а грузная темно-зеленая мантия развевалась позади, сдерживаемая от полного парения, подобно плащу Супермена, лишь сведенными за спиной руками с объемными перстнями, инкрустированными изумрудами и сапфирами. Закрепленная на поясе палочка выглядывала кончиком точно под руку, готовая в любой момент явиться хозяину. Тревожный знак. Мужчина и так имел угрожающий стан, а растягивающаяся тень из-за невыгодно падающего на него угла света только усиливала отталкивающее впечатление, создавая видимость сомнительной личности.       Взгляд Барона пристально плавал из стороны в сторону, осматривая каждый угол, отпечатывая на подкорке любую мелочь, но отнюдь не достояния рода привлекали Барона — их он почти не замечал, мимолетно удостаивая вниманием. Казалось, он выискивал здесь незримых врагов, собирающихся вот-вот напасть из-за ближайшего затемнения.       Что понадобилось Ровене от такого двоякого человека? Вряд ли он врач… да и на министерского служащего не похож.       Дойдя до покоев мадам Рейвенкло, она остановилась и многозначительно кашлянула, привлекая внимание все еще шествующего вперед гостя. Барон тут же остановился и развернулся. Ничуть не смутившись, он быстро подошел к ней и распахнул хозяйскую спальню. Войдя в покои Ровены, гость обернулся и требовательно посмотрел на Кэсс, ожидая, что та уйдет. Она смело ответила таким же жестким взглядом. Честно, о чем бы тот ни собирался говорить с Ровеной, ей не хотелось оставлять их одних, по крайней мере, пока сама мадам Рейвенкло не попросит ее удалиться. Первое впечатление от Барона не вызвало доверия. Она выдержала игру взглядов, давая понять, что никуда не уйдет, затем шагнула вперед, переступив порог. Барон недовольно сжал скулы, но ничего не сказал.       Он развернулся, хлестнув мантией по сапогам, и тихо прошел до изумрудного балдахина, скрывающего кровать Ровены. Быстрый взмах руки — и матерчатый навес распахнулся, проскользнув в серебристые кольца на резных столбах темного дерева. Кэсс тихо прикрыла дверь, стараясь не выдавать проскользнувшего в ней восхищения беспалочковой магией Барона, и, обойдя массивную кровавь, встала у туалетного столика с вырезанными в ножках змейками, тот был из такого же темного дерева, как и мебель для сна.       Кассиопее никогда не нужно было осматривать спальню, чтобы рассмотреть обстановку, ведь она знала каждый дюйм в точности до мелочей — ни интерьер, ни расположение мебели в хозяйских покоях никогда не менялись, даже за тысячелетия: все тот же уютный камин, рядом с которым — два изумрудных кресла, черный ковер посреди комнаты и темные стены, а также небольшая полка для книг возле окна со сдвинутыми шторами, рядом — дверь в гардероб. В поместье всегда что-то менялось: мебель, цвет стен и полов, даже исчезали и появлялись целые комнаты, но не здесь. Спальня и личный кабинет сохраняли свою индивидуальность веками. Хотя, пожалуй, все же были незначительные отличия — среди книг стояли колдографии, а прикроватная тумба была усыпана склянками лекарств.       Но толку от них… ноль.       Кассиопея поспешно отогнала вдруг всплывшие воспоминая о том, как сама занимала эти покои, и опечаленно осмотрела белесое, почти просвечивающее лицо мадам Рейвенкло; та лежала под пышным одеялом, резко контрастируя с темным бельем благодаря неестественной бледности. Она приоткрыла веки и попыталась улыбнуться, увидев их с Бароном, отчего впалые щеки сильно натянули кожу, почти прорезав ее в области скул.       — Дорогой Барон, я так рада, что вы смогли прийти, — хрипло произнесла та, а Кэсс выгнула бровь — она жаждала узнать имя столь неприветливого гостя, никак не ожидав, что и мадам Рейвенкло в обращении к нему использует титул. — Надеюсь, я не доставила вам неудобств своей просьбой. Конференция магического союза в Греции только началась, не хотелось бы быть виновницей вашего отсутствия… — она закашлялась, поспешно нащупав платок, и прикрыла рот.       У Барона явно какой-то пунктик на своем имени. Это странно.       «Забавно, а вот я знаю, пожалуй, одного человека, который тоже не любит свое имя, но с ним ты полюбезней общаешься», — хохотнула Тьма, но Кэсс не смогла припомнить в своем окружении таких людей, поэтому не придала высказыванию значения. «Точно-точно, ты еще не догадалась. Хотя, кто знает, у меня масса предположений, как ты отреагируешь на столь интересное, пока усыпанное весьма запутанной тайной открытие. Во всяком случае, имя уж точно будет на последнем месте среди уймы вопросов», — Кэсс отмахнулась от зудящей в голове мошки.       — Мадам, я тотчас выдвинулся в Шотландию, стоило вашей сове прибыть к моему окну. Прошу, не утруждайтесь печалиться о моих заботах. Чем я могу быть обязан вам? — Барон склонился над кроватью и аккуратно принял болезненно бледную руку Ровены в свою, приникнув к костяшкам невесомым поцелуем. — Для вас все что угодно!       Сейчас он напоминал рыцаря из сказок. Учтиво не отмечал удручающего здоровья мадам Рейвенкло: ни взглядом, ни вопросами, ни никому ненужными сочувствующими словами. Пришел по первому зову, готовый на все. Даже сразиться с драконом. Не хватало лишь шпаги.       Барон слегка отстранился, но не стал выпускать женскую ладошку. Откинув свободной рукой плащ, он опустился на колено, расположившись с Ровеной почти на одном уровне, давая понять, что внимание всецело принадлежит ей, та трепетно сжала мужскую руку, собираясь с мыслями. В глазах проступила печаль, губы сжались, чуть дрогнув. Мадам Рейвенкло тяжело выдохнула.       — Ох, так любезно с вашей стороны, милый, милый друг… Горе посетило мой дом. Такое горе… — она попыталась приподняться, желая вести разговор хотя бы сидя, и Кэсс быстро подошла к ней, научено бережно приподняв подушку, чтобы Ровене было удобней, та благодарно кивнула и продолжила: — Елена, Барон, моя дорогая Елена покинула нас, решив отречься от семьи, — пальчики сильнее сжали руку Барона, борясь с подступающими к глазам слезами. — Она бежала, и мы не знаем куда, — голос сорвался под конец, и она все же расплакалась, сокрыв глаза платком.       Сердце Кассиопеи загудело в груди, защемив легкие, она невидящим взглядом обратилась к занавешенным шторам, борясь с дрогнувшей губой. Конечно, она была знакома с Рейвенкло всего ничего, несколько месяцев, но та стала ей родной, не только в кровном смысле… И ей невыносимо видеть ее страдания. Отвлеченная переживаниями, Майклсон не заметила проступившую на лице Барона боль: в глазах заплескалась тревога, и он слегка сгорбился, но ненадолго.       Стоило слезам Ровены утихнуть, как тот взял слово.       — Я верну ее! — утвердил Барон, звон голоса отдался в склянках с лекарствами, вплотную усеявших прикроватную тумбу. Выпустив ладонь Ровены, он поднялся с колена и вытянулся во весь рост. — Клянусь вам, мадам, Елена вернется назад!       Кассиопея недоверчиво осмотрела Барона, пышущего уверенностью. Если Елена внимательно запомнила все заклинания, которым она ее обучила, то, к сожалению, обычными поисковыми средствами ему не найти младшую Рейвенкло. У Майклсон скрутило живот, вновь пробуждая вину. Что, если ему и правда было суждено найти Елену, но она все испортила…       «Кэсс. Кэсс. Кэсс. Почему же в тебе столько самобичевания. Порой удивляюсь, как Я вообще досталась тебе!» — Майклсон скривилась, послав Тьму куда подальше.       Ровена стерла последнюю слезу, приводя лицо в терпимый порядок; казалось, слова Барона не вызвали в ней ожидаемого им восхищения, она просто тепло улыбнулась, отложив платок, и скрестила пальцы. Кэсс подумалось, что и Рейвенкло догадывалась о весомой проблеме поисков.       — Невероятно благородно с вашей стороны, Барон, и я искренне благодарна за такую отзывчивость, но, если честно, я позвала вас не совсем за этим, — Барон немного стушевался. — Точнее, к поискам вы будете причастны, но не единолично, — поспешно добавила она. — Я бы хотела просить вас сопроводить в поисках Кассиопею, — и Кэсс и Барон навострили удивленные взгляды в лицо Ровены.       «Хмм. Интересненько. Начинает проясняться».       Майклсон отшатнулась назад, ошарашенная предложением, словно хлыстом. Сознание завопило, чуть не сорвавшись с языка: «Я?!» Глаза выискивали в Ровене намек на ошибку, на то, что та попросту перепутала имя, но мадам перевела горящий надеждой взгляд на Кассиопею, и она больше не сомневалась, что задача отведена именно ей. Когда удивление утихло, всплыли вопросы. «Почему она, ведь это вмешательство в прошлое. И почему мадам Рейвенкло не сказала раньше. Почему сейчас? Почему не сразу же после исчезновения Елены?» Однако ответов в глубине зрачков Ровены отыскать не удалось, Кассиопея почувствовала, как у нее сдавило горло, мешая дать хоть какое-то утверждение сомнительной идее. Пускай к ней и не обращались с просьбой, поставив перед фактом, но сказать что-то все равно надо.       Молчание нарушил напряженный мужской голос. — Боюсь, я не совсем понимаю вас, мадам, — Ровена перевела взгляд на Барона, отметив скользкую неуверенность в осанке. — Кассиопея? Вы намерены поручить возвращение вашей дочери кому-то другому? Но разве не именно я должен заняться этим, если рука Елены обещана мне… — Барон потупил взгляд, ужасаясь, что, возможно, тому решили ни с того ни с сего отказать в договоренности.       Обещана? Рука?       «Не о нем ли тебе поведала Елена, назвав своим воздыхателем?» — услужливо подсказала Тьма, и, не отдав себе отсчет, Кэсс кивнула, соглашаясь с голосом. Она была так удивлена, что именно этот человек должен стать членом их семьи — ее прародителем, — что даже позабыла о том, какая задача теперь висит на ней. Не то чтобы она была против Барона, против выбора супруга для Елены, но он такой… такой… «Мрачный? Непроницаемый? Темный? Родственников не выбирают, дорогуша. Ты и сама не пташка небес», — надменно заметил голос, которому, видимо, Барон по душе.       — Все именно так, дорогой. Именно так, — Ровена кашлянула пару раз в кулачок и продолжила: — Отправится Кассиопея Майклсон, а вы сопроводите ее в этом путешествии, — она взглядом указала в сторону Кэсс, затем добавила: — Наша договоренность о вашей свадьбе по-прежнему в силе, не стоит волноваться, — Ровена улыбнулась Барону, в зрачках полыхнула еле уловимая дымка. — Но именно Кассиопея должна отыскать мою дочь.       «Так. Так. Так. Узрела-таки. Не дар бездны, так дар предвидения. Еще бы дар змееустов… но такое только в Слизеринском роду».       Майклсон внимательно вгляделась в Ровену, чувствуя, что та, похоже, знает, о чем говорит, и последние слова, утвердительные и неоспоримые — с ноткой жесткости, — прозвучали скорее для нее, чем для Барона. Рейвенкло видит больше, чем обыденный глаз, наделенная даром предвидения, и Кассиопея только что полностью убедилась — это решение было принято Ровеной осознанно, с видимым задатком на успех, ведомое чем-то большим, чем прихотью. Что ж, мадам Рейвенкло определенно вселяла Кассиопее большую уверенность в прорицаниях, чем та же Трелони. Так что, если это напророчили звезды, да будет так.       Ей придется вмешаться в ход прошлого.       Однако, Барон, похоже, не стал вдаваться в посулы Ровены так, как Кассиопея, движимый личными тревогами и домыслами: неприязненный взгляд колких глаз зверски пронизывал Майклсон сузившимися зрачками. — Мадам, вы уверены, что прислуга справится лучше? — натянуто вымолвил тот.       «Да как он посмел!» — возмутилась Тьма. — «Подумать такое о наследнице рода Рейвенкло, о наделенной чернейшими из искусств! И ты стерпишь такое унижение?!»       Майклсон же, в отличие от взбесившейся Тьмы, еле удержалась от смеха, не зная, что ее развеселило больше — уязвлённость Барона или же Тьмы. Одна ошибка, а задело двоих. Тронуло ли ее то, что ее спутали с прислугой? Ни капли. Всякий труд ценен, а спутать высокородного очень даже просто, ведь большинство — честолюбивые засранцы, и она даже рада, что не подходит под эту лебедку.       — Прислуга? — Ровена нахмурилась, переваривая услышанное. В лице прояснилось. — Что вы, конечно же нет, Барон! Кассиопея — наша родственница, — усмехнулась она, въевшись взглядом в убранство Кэсс, имея такое же мнение, как и обычно Елена. Выбор одежды их не устраивал. — Верно мне стоило указать вам в письме.       — Прошу прощения, мадам Рейвенкло. Прошу прощения, мисс Майклсон, — тут же произнес Барон, встревоженный своей оплошностью, хоть и выглядел более расслабленным, чем минуту назад: в нем вдруг расцвело некое подобие миролюбивости по отношению к Кассиопее. Впрочем, радостным он выглядел не менее устрашающе, чем раздосадованным. — Почту за честь отправиться с вами в путь.       — Вы не знали, сэр, — произнесла Кэсс немного сиплым голосом из-за продолжительного молчания, затем обернулась к мадам Рейвенкло. — Я найду Елену.       Ровена тепло улыбнулась, довольная исходом беседы, приподняла руку в сторону Майклсон, и та вложила в нее свою ладонь. — Прошу вас, помогите моей дражайшей племяннице вернуть Елену домой. Помогите ей в поисках. Помогите остаться в живых, — огладила руку Кэсс и несильно сжала — слабость, непосильная слабость струилась в Ровене, давая понять, что она держится из последних сил.       — Да, мадам, — слегка склонился тот.

***

      Проводив Барона обратно к камину, Кассиопея вернулась к мадам Рейвенкло.       Отправление назначили на завтра, а перед продолжительными скитаниями по свету необходимо отдохнуть, собраться с мыслями и выспаться, но у Кассиопеи уже имелись идеи насчет ускорения поисков, поэтому сейчас, придвинув изумрудное кресло ближе к кровати Ровены, она со спокойной душой разделила с ней ночную беседу, — казалось, та лишилась не только здоровья, но и сна, бодрствуя практически круглосуточно. Однако, Кэсс всегда, в любое время суток, была готова хотя бы немного разбавить печальное бытие мадам Рейвенкло.       — Верно ли я поняла, что вам явилось провидение? — Кэсс перебирала баночки, выстроенные в ровные линии на прикроватной тумбе, и, найдя нужную, откупорила и перелила в стакан, отсчитав необходимое количество капель, прописанных в инструкции колдомедика — некоторые зелья необходимо принимать свежесмешанными, а сиделка ушла еще днем по случаю праздника, поэтому задача легла на плечи Кэсс. — Иначе вы бы не рискнули хрупкой нитью времен.       Она скосила взгляд на мадам Рейвенкло, рассеянно наблюдающей за танцем огня, языки пламени блестели в зрачках, та выглядела задумчивой. Майклсон вернула внимание работе, которая ломала ее глаза непонятной инструкцией к зельям, где почти все буквы напоминали кашу из линий. Мысленно поругивая кривые руки колдомедиков, которые, казалось, совсем разучились писать, она подняла лист с инструкцией ближе к свечам, вчитываясь в корявые записи.       Удивительно. Даже в магическом мире целители тел человеческих имеют изрядно отвратительный почерк.       Мадам Рейвенкло прочистила горло, переложив одну руку на другую, взгляд сфокусировался: — Будущее расплывчато, Кэсс. Столько ответвлений и вероятностей — очень трудно ухватиться за нужную нить. Прорицание подобно стремлению переплыть бушующий океан, не имея никакой навигации, где даже небо заволокли тучи, мешая рассмотреть ориентир среди звезд. Только внутренние ощущения, только ты и океан бесконечных направлений, но… — глухой кашель резко прервал речь. Кэсс взмахнула палочкой, моментально подав воды, и, осушив небольшими глотками стакан, Ровена продолжила: — Но ты права, одну из нитей я видела отчетливее других.       Кассиопея кивнула и забрала стакан, вернувшись к работе. Скляночки вновь зашумели, разбавив потрескивание поленьев в камине. Ровена бросила тоскливый взгляд на древко Майклсон, покоящееся на краю тумбочки, и, неуверенно протянув руку, подтянула то к себе, — даже боковым зрением можно было уловить трепет Ровены, ощутившей остаточную магию в древке. Кэсс сглотнула сухую слюну, не желая представлять, как бы она себя чувствовала, если бы больше не могла колдовать — болезнь забирала все силы мадам Рейвенкло, отчего та не могла вызвать даже простейшие заклинания.       Закончив подготовку лекарств, Кэсс поочередно передала стаканчики больной женщине. — В общем, нить вела ко мне, — она принялась закупоривать разноцветные склянки, попутно выстраивая их на положенные места. — Но могу предположить, что вопрос об успешности поисков задавать бессмысленно.       Ровена выпила лекарства, поморщившись на каждом глотке. Вернув все стаканчики, она вновь ухватилась за древко Кассиопеи. Улыбнулась и поудобней устроилась на подушках. — Верно. Вернется или нет. Исход зависит только от тебя.       «Только от меня», — вяло повторила про себя Майклсон. Она заерзала в кресле, а затем излишне беззаботно откинулась на спинку, вперив взгляд на стекло зельев, переливающихся в свете камина. Последнее время все, за что бы она ни бралась, рушилось еще в начале пути. Начиная защитой семьи и заканчивая маховиком Регулуса.       Разве не Барон будет убеждать вернуться? Не затем ли ему сопровождать в поисках? Защитить себя я и сама смогу.       Она почему-то отчаянно старалась внушить себе, что предрешенный исход ее поисков заключен исключительно в двух действиях: обнаружение и выслеживание Елены, но не в чем-то большем, с чем оно могла наворотить дел еще хуже, чем имеется сейчас. Например, своими речами пагубно повлиять на решение Елены, отчего та и вовсе пожелает исчезнуть с планеты.       — Не лучше ли Барону взять на себя роль переговорщика? — хохотнула Кэсс, растерев шею. — Найти я ее найду, но…       Она замолчала, потупив взгляд, боясь высказаться вслух. Ровена нахмурилась, внимательно разглядывая лицо замявшейся Майклсон, и постучала палочкой по ладони, обдумывая что-то. Повисло напряженное молчание, разбавленное лишь треском камина и тиканьем над ним часов.       — Кэсс, послушай меня… — тихий голос Ровены напугал ее, и она от неожиданности дернулась. — Твоя неуверенность в себе изо дня в день становится все хуже и хуже. Причем во всем… Ты скоро совсем загонишь себя в тупик из-за страха поддаться Тьме… Мне не хотелось бы поучать тебя, дорогая, но я больше не могу смотреть на то, как ты губишь саму себя.       Кассиопея не знала, что на это ответить, тупо уставившись во внимательные зрачки. Казалось, она вдруг переместилась на слушание, где ее судили за слабые стороны. Она зажала левое запястье в кольцо, надавливая большим пальцем на вены и сухожилия, нервно задевая ногтем кожу, и пробубнила: — Я… дело не в этом, мадам. Точно, не в этом. Я-я просто думаю, что будущий супруг сможет лучше подобрать нужные слова, а я… я знаю Елену всего-ничего.       — Да нет, имеет прямое отношение, — безжалостно произнесла Ровена, игнорируя, как казалось Кэсс, убедительное оправдание. — С того дня, как ты появилась у нас на пороге, твой страх испортить все, за что берешься, становился все сильнее. Вначале я думала, что виноваты потеря родного человека и путешествие в прошлое, но все оказалось куда хуже, — она оторвала взгляд от Кэсс, переместив к колдографиям среди книг. — Моя мать имела такой же дар, как и у тебя. И я видела, как она губила себя год за годом…       Кассиопея закусила губу, отчасти не желая продолжения разговора, который колол душу, но мысли перевести тему глушило открытие того, что не только у нее возникали проблемы с даром. Она всегда боялась поднимать тревожащий вопрос с Падме, ведь та никогда не рассказывала, чтобы ее в свое время терзал страх или что-то иное. Боялась осуждения, что ли. Очередной колкости от не очень-то сочувственного призрака. Поэтому никому не высказывала своих тревог.       — Ты ведешь себя так же, как и она, Кэсс, — та оторвала внимание от полки и вновь захватила девичьи глаза в капкан, — глаза Ровены увлажнились, отчего сердце Майколсон екнуло. Сморгнула влагу, взяв себя в руки. — Все время выстраиваешь стены, баррикадируясь не от мира, нет. Ты защищаешь его от себя. Страшишься своих сил больше, чем любой угрозы, которую способна преподнести земля. Ты боишься, что, дав себе хоть чуточку послабления, да просто прикоснувшись к кому-то лишний раз, обязательно низвергнешь мир в ад…       Ровена никогда не высказывалась ей по поводу Тьмы, учтиво не лезла в душу, стремясь навести порядок. Кэсс растерялась, не зная, что чувствует, увлеченная то ли тем, что в голосе звучал отклик пережитых событий с матерью Ровены, то ли неким желанием обрести спасение после слов.       — Я знаю, что отчасти виновата Тьма внутри тебя, и я ни в коем случае не стараюсь преумалить это влияние. Однако, прикрываясь Тьмой, ты все сильнее загоняешь себя в рамки. Разве не так? Например, Тьма недавно начала с тобой говорить, и что ты сделала? Ты прекратила любое развитие магии: ни заклинаний, ни окклюменции, в которой ты изрядно продвинулась. Сплошные ограничения. Но подумай: если ты будешь всю жизнь ограничивать себя от родных, мира и стремлений, то только из-за банального страха все разрушить преподнесешь Тьме одно из наивеличайших одолжений — вожжи твоих рамок, за которые дергать удобней. Пока видишь себя монстром — все шире и шире открываешь для Тьмы прямую дорогу к власти над тобой.       Майклсон до боли вдавила палец в кожу, не смея отвести взгляда от пронзительных глаз Ровены, которые, сияя в свете пламени камина, затягивали в некую воронку, обрамленную поблескиваем болезненно-бледного лица. Все, что та говорила, — правда. Тихий голос и четко подобранные слова струились прямо в мозг, укладываясь на подкорке; Ровена выверено выстраивала предложения, но не стремилась прочитать сложносочиненную сухую лекцию. Сейчас монолог мадам Рейвенкло был пропитан только участием и заботой и, самое главное, зрел в самый корень.       — Запомни, Кэсс, сила не делает тебя чудовищем. Прими себя, прими свой дар и учись с ним жить. Тьма всегда будет давить, но это не повод усомниться в себе. Отгородиться от всего, что имеешь, ожидая, что способна убить даже словом… К тому же, судьба подкинула тебе неплохой шанс прожить намного дольше, чем любой другой человек на планете, а значит, и времени обуздать Тьму у тебя больше. Молодость и время. Самое лучше сочетание для свершения любых дел.       Ровена подмигнула, поглаживая древко Майклсон, и выпустила ту из зрительного капкана, вновь вернув внимание огню, потрескивающему поленья в камине.       — Не знаю, донесла ли я до тебя свою мысль, ведь я не испытывала то же, что и ты, но я наблюдала, как сломалась моя мать, убив себя, как только мне исполнилось шестнадцать. И я не хочу такой же участи и для тебя.       Кэсс немного дернулась, узнав, что произошло с матерью Ровены. Убедительное предупреждение. Удивительно, но все время, что Кэсс провела сегодня наедине с мадам Рейвенкло, Тьма молчала.       — Спасибо, мне правда очень важны ваши слова, — Кассиопея размяла руки, прохрустев костяшками пальцев. Монолог Ровены переваривался в недрах сознания, степенно приходило понимание, что она и правда постоянно забирается все дальше в нору, пытаясь спрятаться еще глубже, еще дальше от мира. «Может, Тьме это и нужно? Может, стоит радоваться хорошим вещам, а не вечно страшиться наворотить плохих? Может, стоит рискнуть с ритуалом… Кстати, ритуал». Они никогда не говорили об этом, но раз Елену вернуть должна она, то, может, и Ровене сможет помочь. — Мадам Рейвенко… Ритуал, помните, как мы обсуждали детали несколько месяцев назад?       — Конечно, дорогая. Я все еще придерживаюсь того же мнения. Ты не переступишь границы дозволенного, — пальчики прокрутили древко. — Ну так как, ты все же решила попытать удачу?       Майклсон выгнула бровь, осознав, что стоит уточнить. — Я… нет, нет. Дело не в этом. Вы же помните, что ритуал изначально подстроен под…       — Кэсс! — та дернулась от неожиданно громкого восклицания в голосе Ровены, резко оборвавшего ее речь. — Я знаю, к чему ты ведешь, дорогая. Знаю. И мне это не нужно, — стянувшиеся на мгновение скулы вновь разгладились, делая женщину приветливее, она пару раз кашлянула, жестом дав понять, что воды не нужно, затем продолжила: — Жизнь такая мимолетная, удивительная и хрупкая вещь, которую не хотелось бы растерять зазря. Ох, Кэсс… Я прожила невероятную жизнь, действительно восхитительную, преисполненную всем, что когда-либо жаждала получить, — мечтательный взгляд загорелся не хуже пламени огня, но тут же погас. — И, пожалуй, когда пресытился дарами мира, переполнился до самых краев, то, вероятно, способен примириться с грядущим.       Ровена обратила внимание на стрелки часов, тихо тикающих над камином. Кассиопея закусила губу, оглушенная словами. Нечто стянуло сердечную мышцу.       — Но… но вы ведь еще так молоды, мадам! Столько всего впереди, я… Я могла бы помочь, моей энергии вполне хватит для полного выздоровления, — руки слегка подрагивали на коленках, не желая примириться с таким легким отказом от реальной возможности победить болезнь.       Леденая ладошка мадам Рейвенкло мягко опустилась на руки Кэсс, тронутые трясучкой. — Милая, всем нам отведен срок, дальше которого не пройти ни одним из мыслимых и немыслимых способов, мой конец уже близок.       Взгляд Кассиопеи метался по лицу Ровены, которая, по всей видимости, узрела в дымке прорицаний что-то еще, помимо информации про поиски Елены. — Неужели ни в одном из ответвлений туманного будущего нет хотя бы одной счастливой ниточки для вас с Еленой… — она замолчала, ее вдруг осенило. Не может же быть так, чтобы все вариации будущего вели к гибели. Ровена просто пытается ее успокоить нерушимостью предопределенной кончины. Потому что в вероятностях крылось нечто большее. Нечто неприятное и мрачное. — Вы не желаете спасения, зная, что это приведет к худшему. Предсказания — и вправду жестокий дар.       Мадам Рейвенкло усмехнулась, понимая, что ее раскусили. — Да, воистину… — Кэсс даже не хотела представлять, что такого узрела женщина, что целенаправленно шла к смерти. — Но хуже лишь то, что порой, даже видя грядущее, способен упустить очевидное настоящее, — глаза неотрывно бегали вслед за стрелками на часах. — Елена. Моя милая Елена, ее печаль нуждалась в моем внимании… а я была так уверена, что делаю все правильно, поэтому упустила каждый шанс для восстановления связи, оборвавшейся много лет назад…       Майклсон съежилась в кресле — переменчивый флюгер беседы, вновь направил свой указатель на неприятную тему, из-за которой Ровена прикована к кровати. Не прошло ни дня, чтобы та не сокрушалась исходом ошибок по отношению к дочери. Речь напоминала отповедь.       — …Мы обе были во многом неправы, но мать из нас именно я. Именно моя задача находить подход к дочери, памятуя, каково быть в ее возрасте. Движимым наиважнейшими этапами взросления, которые требуют всецелого внимания, но… я этого не сделала. Пожалуй, это будет единственная вещь, которую мне не достичь.       Воцарилось мрачное молчание, которое нагнетало, душило и резало, стараясь подобраться к внутренностям, а затем и просочиться тленом к душе.       — Прошу, передай Елене, что мне очень жаль, — вдруг тихо произнесла Ровена, вернув палочку законной хозяйке, и Кэсс все поняла: она видит мадам Рейвенкло в последний раз.