Их ассоциации

      Ему потребовалась жалкая минута нахождения в этой неестественно белой палате, чтобы осознать, что использование маховика времени — дело не только запрещённое законом, но и самое абсурдное, просто наиглупейшее. Глупее использованного им метода при исполнении задания могла быть только ошибка Малфоя, радушно распахнувшая для него двери в больницу Святого Мунго, в которой сейчас молодой Аврор и находится. Драко понимает, что влип окончательно и бесповоротно, когда ядовитый оттенок белизны четырех стен начинает жечь глаза, раздражая пустой чистотой без единого изъяна. И когда ножка деревянного стула издаёт скулящий скрип при раскачивании — он следом понимает, что близкое общение с Поттером погубило его умственные способности, раз Малфой умудрился столкнуться с собственной версией себя прошлого. «Это было феерично», — рассеянно, но честно сказал в тот момент Драко, мимолётно напрягаясь от внимательного, словно изучающего изумрудного взора коллеги с приставкой -Избранный. А потом с чувством взбесился, ведь Гарри отправил его сюда.       — Блядство, — ругается змеиным шипением и откидывает голову на спинку стула, продолжая ловить мебелью гравитацию, потому как заняться ничем другим ему не светит. Светит лишь долбанная белая стена. Четыре стены.       Малфой слышит приглушённый стук женских каблуков.       Криво усмехается и подбрасывает вверх золотую монету.       Слышит ритм её каблуков — быстро приближающихся в нетерпении.       Золотая Грейнджер заходит в ослеплённую белоснежным (вырви глаз) оттенком комнату непозволительно тихо, так, как обычные люди не умеют заходить даже на плоской подошве. Лишь секундный щелчок позолоченного дверного замка оглашает женское вторжение в обитель ядреного цвета от которого у Драко скоро начнётся нервный тик, если уже не начался. Аврор сноровисто ловит монетку, успевшую сделать несколько воздушных пируэтов и не оборачиваясь на ведьму, чьи каблуки продолжают отбивать чёткий отсчёт до их сеанса, улавливает вибрирующее негодование, так привычно и правильно протекающее по кончикам пальцев, вызывающее желание придушить одну особу. Она всегда была такая. Тихая. Безмолвная. Словно рождённая безмятежностью. Гармонией.       Ему нравилось, что пока другие говорили, она — вслушивалась. Пока другие делились сокровенным, она — запоминала. И пока другие создавали аргументы из воздуха, она — больно, так грязно ударяла в ответ услышанным. Малфой всегда считал, — считает до сих пор, — что из неё вышла бы прекрасная, изворотливая слизеринка, несмотря на чистоту крови и её рвение спасти всех за своей маленькой спиной, бесстрашно поворачиваясь к опасности грудью. Драко сходил с ума по ней каждый раз, когда анализирующий взгляд карих омутов с золотыми крапинками у зрачка мёртво въедался в его сотканное из острых спиц нервов тело, как будто она постоянно что-то обдумывала, бесследно выискивала и невозмутимо трогала мужскую сущность, пропитанную тьмой, такой же грязью и похабным влечением сорвать с покусанных губ студентки рваный стон. Один чёртов стон.       — Ты поцелованная тихой смертью, Грейнджер? — вместо приветствия говорит Малфой. — Совсем не изменилась.       Психолог, — чёрт возьми, его психолог, — ожидаемо не произносит ни словечка. Гермиона пролистывает медицинские бумаги с выявленными изменениями в состоянии Малфоя и в уголках бледно-розовых губ таится хитрая улыбка, такая же издевательская, немного глумливая, как у Драко, когда он всегда смотрел на неё. Естественно, что золотая Грейнджер знает причину его идиотского нахождения здесь, знает, как профессионально он воспользовался запрещённым маховиком времени и знает, что ещё несколько секунд и Малфой выйдет из себя.       Гермиона-блять-Грейнджер оставалась тихой даже тогда, когда он вбивался бёдрами в податливое тело отличницы, когда оставлял следы своей неукротимой страсти на бледной, чуть ли не прозрачной при свете ночной луны коже, разрисовывая образ желанной нимфы красками ломающего ненависть секса. Но Драко ненавидел. Ненавидел так сильно её скулёж — такой же тихий, практически безмолвный, стоило ему жёстко перевернуть девушку на живот и поменять угол проникновения, наградив покрасневшие ягодицы новыми шлепками недовольства. Ненавидел эту тень спрятанной улыбки понимания на покусанных губах, слегка опухших от ненормальных поцелуев, какими слизеринец обрушивался на неё, потому что — твою мать, с тобой мой контроль летит к херам — она знала, какую непреодолимую злость вызывало в его груди девичье спокойствие. И гадко, жестоко пользовалась этим, специально сдерживая себя в протяжных стонах и нужных ему криках чувств.       — Не припоминаю, чтобы ты был заядлым любителем разговоров, аврор Малфой, — выстрел на поражение.       «Аврор Малфой», — и всё, сладостное возбуждение уже начинает приливать к паху и тягучей патокой растекаться по венам, напряжённым мышцам мужчины. Да, Гермиона была тихой. И Драко на каком-то курсе Хогвартса принимал в счёт нелепую мысль, что возможно, неудачницу-гриффиндорку просто сглазили не в том месте, не в то время, но нет. У золотой Грейнджер имелся язык — он помнит её горячий язык — и золотая Грейнджер умела разговаривать, а когда всё-таки говорила, то вокруг него застывало время, а фон окружающей действительности напрочь размывал границы мира, делая их невидимыми, не нужными, чтобы обращать своё внимание на лишнее.       Она — всегда его внимание.       — Ты просто слишком интересный собеседник, — он лукаво скалится, а девушка режется об его зеркальную интонацию. Изнутри прикусывает щёки, бесшумно садится напротив него, складывая ногу на ногу и улыбается так, как способна улыбаться только она — скручивая внутренности в тугой узел, сотканный из самых прочных канатов.       Её улыбки, посланные ему, никогда не сулят ничего хорошего.       — Я думала ты умнее. Так проколоться с маховиком времени ещё нужно уметь.       — Я тоже про тебя так думал. Психолог в Мунго, серьёзно Грейнджер? — Малфой вновь раскачивается, рождая скрипучий звук деревянного стула, и подбрасывает знакомую ей коллекционную монетку, которую сама ему и подарила на выпуске из Хогвартса, как в хрупкую память о ней. — А как же героические мечты о новых подвигах? Стремления изменить наш сгнивший мир в лучшую сторону? — ловит, снова подбрасывает и не смотрит в её глаза.       Просто, если посмотрит, то знает, что утонет.       В какой блядский раз.       — Всегда испытывала потребность законно покопаться в твоих мозгах. Смотри, милостивая судьба меня услышала.       Девушка двигает плечами, словно его надетое безразличие ничуть не оскорбило женскую натуру, и произносит:       — Ты снова в моей власти, Драко.       Он бы мог добавить, что с шестнадцати лет находится в её власти, но не будет.       — Соскучилась, значит, — лезвие серебра мужских глаз сверкает победным блеском. Да, скучала. Кожей чувствует.       — Словами не выразить, как соскучилась.       Чёртова Грейнджер.       Она холодно, как механический робот зачитывает ему протокол, который по правилам обязана была зачитать с первой секунды нахождения в белой комнате сумасшествия, а Драко нарочито громко, насмешливо цокает языком, ведь Гермиона не Гермиона, если нарушит прописанные правила. И не слушает, хоть слушать её голос — это сплошное удовольствие, очень редкое, но до сводящих зубов приятное, приторно-сахарное. Вместо этого Аврор в первый раз смотрит на неё. Изучает. Раздевает. Беспутно гуляет глазами от прикрытых век с дрожащими ресницами до линии тонкой шеи, вспоминая, на каких эрогенных местах оставлял лиловые отметины собственника.       Вспомнил.       На всех.       — ... из чего следует, что ежедневный сеанс будет проходить в течение недели, — обрывками доносится приказной тон психолога. — Можем сократить до трёх дней, если хочешь. Безумный Драко — это такая экзотика, знаешь ли.       Малфой хмурится, отвлекаясь от изгибов красивых бёдер, спрятанных под облегающей тканью проклятой юбки.       — Я нахожусь в адекватном состоянии, Грейнджер.       Она снова улыбается, перелистывая страницу журнала.       — Нет, раз ты позволил Гарри отправить себя сюда.       — Оказание сопротивления по отношению к главному аврору карается годами в Азкабане, — словно оправдание.       — Как и использование маховика времени.       — Это был принудительный совет.       — Принудительно-добровольный, Малфой.       — Точно, — вертит на пальце золотую монету, распаляясь от присутствия Гермионы. — Меняет дело в корне.       Его забавляет то, как все вокруг думали, что Драко отправился в больницу, как послушный пёс на привязи, даже не беря во внимание, что главная причина нахождения в отвратительно белой палате — это она. Было несложно слегка подделать результаты обследования и не составило труда создать видимость начинающего сумасшествия от влияния встречи с прошлой версией себя. Да, случившееся происшествие не прошло бесследно. Малфой немного потерялся в датах календаря, но посчитал не слишком критичным. Его коллега сейчас чувствует себя намного хуже.       — Ну что, мой аврор, — она откладывает бумаги в сторону и елейно выбивает воздух из его лёгких. — Поговорим?       Как и положено, золотая Грейнджер приходила к нему каждый день. И каждый день она его нервировала. Начиная от томного блеска кофейных глаз, подведённых золотистыми тенями, подчёркивающие цвет радужки, и заканчивая не сменяющейся юбкой до колена — непозволительно сексуальной для мужской стойкости слизеринца. А ещё каблуки. Эти чёртовы каблуки, стук которых он теперь с лёгкостью может различить от других женских туфель, что доказывает вспыхнувшую в нём одержимость, нездоровое помешательство на ведьме, смиренно оказывающей свои услуги. Не совсем те, которые крутились у Малфоя в голове, но тоже неплохие. Двусмысленные взгляды. Заметные улыбки, показывающиеся из уголков розовых губ, коими он намеренно любовался, снова вспоминая. Как целовал их. Кусал. Втягивал в себя. Любил. Как человек, которому принадлежит самое прекрасное существо на планете. Как человек, который до сих пор проматывает в голове их каждый спонтанный секс в библиотеке, ванной старост, его спальне и на миллионных других поверхностях, успевшие стать опороченными. Да, он истинно помешан.       

Soundtrack: Arctic monkeys — Do I wanna know?

      — Сыграем в ассоциации, Драко? — его кадык дёргается, когда Гермиона поправляет ткань чёрной рубашки, провокационно прозрачной, что присмотрись — увидишь очертания нижнего белья. Точно кружевного. — Цвет?       — Красный.       — Запах?       — Медовый, — аврор прекращает привычно раскачиваться, отстраняется от спинки стула и локтями упирается в свои колени, ближе придвигаясь к телу золотой Грейнджер, на секунду потерявшей способность дышать. Он с упоением улавливает аромат медового акцента, смешанный с горькой корицей женского парфюма и усмехается.       — Вкус? — на унцию тише, на границе шёпота. — Какой вкус, Малфой?       — Непревзойдённый, — она не вздрагивает, когда тёплые ладони Драко касаются её плотно сжатых и не прикрытых мягкой тканью коленей, но не сдерживает тяжёлого выдоха, стоит его пальцам нахально двинуться выше, повторяя когда-то изученный вдоль и поперёк путь. — Дальше? — хриплый тембр мягким бархатом заслоняет её разум.       — Желание...? — девушка призывно наклоняется ему навстречу, обыденным жестом отодвигая со лба отросшую платиноволосую чёлку, прикрывающую глаза, полных режущей стали. Малфой позволяет себе впитать невесомое прикосновение к своим волосам, зная, как часто она любила зарываться в них по ночам, оттягивая за концы.       — Твой взгляд, Грейнджер. Это ты так просишь ответить ассоциацией или трахнуть тебя? — её скулы становятся острее, а нижняя губа белеет, когда она прикусывает её, дабы скрыть усмешку. — Мучительное.       Аврор лукаво подмигивает ей и по-слизерински пользуясь слабостью женского тела, нежным движением раздвигает сжатые колени в стороны, распаляя податливость и хищный перелив карих омутов — незабываемых. Грейнджер приоткрывает покусанные губы, объятые паутинкой маленьких трещин, которые так и хочется зализать языком, и улавливая полный спектр чувств, взбудораженных эмоций, разгибает ноги, отчего края юбки приподнялись.       — Моя очередь, золотая. Потребность?       — В касаниях, — медленно наклоняет голову в бок, а каштановые кудри скатываются по лицу, заслоняя прикрытые веки с дрожащими ресницами. И Драко искренне огорчается, что не умеет рисовать, иначе бы передал женскую красоту, угловатую изящность ведьмы на твёрдой поверхности холста. — В твоих касаниях, — правильный ответ.       — Мечта? — кажется, что аврор наклоняется ближе, дотягивается до ножек её стула и со скрипом придвигает к себе, умещая ладони на талии Гермионы, но она не видит — только чувствует, когда его губы опаляют кожу шеи.       — Нереальная, — тихо-тихо, как Малфоя всегда раздражает. — Сидит передо мной, — психолог улыбается проказливо, руками тянется вперёд, проводит пальцами по предплечьям мужчины, обрисовывая изгибы мышц. И он награждает её поцелуем в пылающую точку, где молниеносно бьётся пульс. — Твоя фантазия?       — Запретная.       — Всегда так говоришь. И всегда нарушаешь запрет.       — Ты того стоишь.       Она перекатывается на его бёдра, чтобы острее, значимо теснее чувствовать мужское возбуждение, а Малфой на выдохе зарывается в непослушные кудри — медовые, сладкие, щекочущие, и понимает, что находиться в его крепких руках, в его вожделенной власти и устоявшейся одержимости — её вечная, нерушимая задача. Слишком правильно сейчас ощущать горячее дыхание золотой Грейнджер у виска, неоспоримо верно наслаждаться мягкостью женской задницы, а ещё лучше — тех самых губ, с кровоточащими трещинками, готовые целовать только его, что они и делают в данный миг. Целуют. Скулу. Ниже. Подбородок. Ещё чуть ниже. Жилку на шее. И белые стены уродливой палаты моментально теряют свою белизну, потому как облачные глаза Драко начинают видеть перед собой лишь ослепительно красный, постоянно ассоциирующийся с ней. Такой же страстный, жаркий.       — Тебе нужно чем-то записывать показания, док, — пальцы аврора послушно находят застёжку проклятой, облегающей юбки, собранной на талии. Он тянет замочек вниз, не теряя лишних минут и звук размыкающихся зубчиков приятно ласкает слух Драко. — Хотя уверен, что такая умная девочка всё сможет запомнить и без записей.       Её тело постоянно радостно реагировало на комплименты слизеринца, странные прозвища или одобрительные эпитеты, когда его блудливые ладони терялись в ткани одежды, через несколько минут сдёрнутой с кожи и лежащей на холодном полу. Распалялось одновременно желание вновь услышать что-то такое нелепое, но будоражащее кровь в сосудах, и желание между ног, умоляющее почувствовать в себе мужчину, так по-хозяйски прикоснувшегося ладонью к клитору, что Гермиона нарушает свои созданные устои — громко всхлипывает, одобряя их распутство посреди рабочего дня. Это же был он. И она. Между ними всегда коротило. Их замыкало.       Друг от друга.       — Будущее? — Грейнджер кусает его за ухо, вызывает любимое шипение и шепчет предательское: «Да», стоит его пальцам, распределив по складкам естественную смазку, погрузиться в неё, напоминая, что означает его одержимость, что подразумевают их короткие, но запоминающиеся встречи и рваные, долгие, такие тёплые, — необходимые, блять, — просто безумные прикосновения, когда кожа к коже, губы к губам, а сердце к сердцу.       — С тобой, — теперь стреляет на поражение он, а ей остаётся только нарисовать знак крестика прямо на лбу.       Малфой не касается её губ и она не позволяет прикоснуться к ним. Свободной рукой обхватывает тонкую шею, а другой наращивает темп под ней. И бесится-бесится-бесится её безмолвием, спокойной тишиной, как раньше. Пока он чувствует пальцами её влагу, золотая Грейнджер чувствует удушение. Из-за аврора. Из-за чёртовых чувств.       — Боль? — он сгибает указательный палец, в надежде сорвать тот нужный для него стон, но Гермиона остаётся в сознании, насаживаясь на него бёдрами, позволяя удовлетворять потаённые, запретные, их мучительные желания.       — Приятная, — дразнит вздохами, не касаясь мужских губ. — Намерение?       — Трахнуть тебя.       Раз — он вытаскивает из неё пальцы и резко поднимает на руки. Два — грубо усаживает на стоящий у стены стол так, что девушка случайно опрокидывает лампу, осколки и жалкие части которой теперь разбросанным вихрем валяются у их ног. Три — её спина с безжалостным стуком откидывается на поверхность, а запястья попадают в непредвиденную ловушку Малфоя, он сцепляет их одной ладонью и прижимает к столу, довольно скалясь. Вид ему предстаёт отменный, а девушка, ловящая приоткрытыми губами нагретый градусом их притяжения, общего безумия воздух, выгибается полудугой, подобно ластящейся кошке, что умножает трение в уже узких брюках. Она раскрывает помутнённые пеленой жажды глаза, охренительно красивые, опьянённые, и Драко видит в них её безмолвное согласие. Позволив себе сорвать с себя все сдерживающие металлические цепи, аврор большим пальцем свободной руки касается нижней губы Гермионы-всегда-его-Грейнджер, а она в ответ похабно касается языком, и для него это как падение с высокого утёса вниз головой. Без палочки. Нагибается к ней, врезается губами в её — податливые, тёплые, манящие и идеально подходящие ему. И на всей летящей скорости разбивается, превращаясь в абсолютное, созданное из пыльных частиц ничто, потому что нельзя так жгуче испытывать поцелуй.       Их секс начинался с прекрасного удовольствия, а заканчивался головокружительным потрясением, потерей себя в реальности, но как раз поцелуи с ней Малфой запоминал больше, чем половой контакт. Целовать её — это значит всегда поцеловать, как в самый первый раз и чувства от прикосновения к полусухим устам золотой девочки не притупляются со временем, а лишь становятся разрушительнее, ещё сильнее и ощутимее. Даже волшебнее. Драко подсел на её поцелуи, как наркоман подсаживается на иглу — бездумно, неосознанно, сам не успев сообразить, в какой момент жизни ему захотелось сломать между ними границы их двух миров, совсем разных, как и они сами.       — Музыка? — продолжает игру Гермиона, поцелованная и Малфоем, и миловидным румянцем. — Или звучание...       — Твой голос, — снова целует, снова срывает крышу, снова расщепляется на атомы.       Она поддевает его ступнями, а мужчина оттягивает её губу, втягивает в себя, целует, — я умираю, Грейнджер, — и ладонью спускается к низу живота, проскальзывая по складкам задранной на талии деловой юбки. Деловой юбки для того, чтобы её также деловито сняли, но аврор слишком дорожит ценными минутами их уединения, чтобы тратить на это утекающее из-под их пальцев время. Чувствует специфичный вкус крови на языке, когда теряет воздух и отстраняется от женского лица, такого потрясающе-раскрасневшегося, как и сама Гермиона, теряющая последние остатки терпения. Это видно по тихому недовольству, затерявшемуся в карем цвете омутов. Видно по радужке, налитой золотом, по дрожи натянутого, словно музыкальная струна тела и по тому, как она улыбается.       Малфой давно выучил её улыбку.       Нехорошую улыбку.       — Нет, Грейнджер, — его хватка становится больнее, до белых отметин, которые скоро нальются красным оттенком. — Ты будешь стонать со мной. Подо мной. На мне. Только попробуй сдержаться — я тебя уничтожу.       — Как пожелаете, мой аврор, — оскал хищницы.       Вот же сучка.       Когда он отпускает её затёкшие запястья, Гермиона расстёгивает ненужные пуговицы на блузке. А когда Драко снимает с бёдер женское нижнее бельё, присаживается вниз и обхватывает её голени, чтобы потом удобно устроиться между разведённых ног и прикоснуться языком к клитору — вцепляется пальцами в платиновые волосы и громко, рвано выдыхает, по привычке прикусывая щёку. А Малфой прикусывает в ответ её, зная, что чертовка намеренно продолжает сдерживаться, — и, о, Боги, — до него доносится приглушённый писк, или скулёж, а может всё вместе.       Её настоящий солоноватый вкус кажется самым сладким, точно медовым. Её настоящий стон кажется лучшим звуком в мире, а её теплота кажется настоящим огнём, который оставляет смертельные ожоги. Она инстинктивно двигает бёдрами, ладонями сжимая пряди светлых волос и Драко игнорирует пробежавший дискомфорт, усиленно толкаясь языком, доводя золотую Грейнджер до исступления, жалобного всхлипа и ещё одного скатившегося с губ стона. Невъебенно-охуенного стона — Малфой готов записать его на маггловский диктофон и слушать как больной ублюдок, перематывая от начала и до конца, отпечатывая в памяти. В своей тёмной сущности.       — Зависимость? — спрашивает аврор, приподнимаясь с колен.       — От тебя, — она принимает полусидящее положение, отчего расстёгнутая блузка медленно скатывается с обнажённых плеч и теряется из зоны видимости. Дотягивается до ширинки мужских брюк и усмехается. — Секс?       — До хрипоты, — довольное урчание девушки Малфой ловит губами, сцеловывая. — До хрипоты, поняла меня?       — Сделай так, чтобы поняла.       Если Драко рядом с ней пытался нажимать на тормоза, чтобы не перегнуть, то Гермиона останавливала его.       Чтобы самой нажать на газ.       Он входит в неё, а она чувствует себя не просто желанной или нужной. Живой. Грейнджер вновь чувствует себя неподдельно живой, переполненной солнечным счастьем. Аврор вторгается в её тело, зная, что оставляет чёрный отпечаток в душе, а уродливые рубцы на бьющемся в агонии сердце, и она срывается в полукрике, даже не думая о том, что оба забыли поставить заглушающие чары. Плевать. Плевать. Вообще плевать. Главное — это тяжёлое, сбивчивое дыхание в унисон, поцелуи до боли в губах и толчки, набирающие скорость. Как всегда. Как раньше. Кожа к коже. Бёдра к бёдрам. Углы небольшого стола нещадно бьются о стены, пока Драко нещадно бьётся об неё.       Его руки на её груди. Его руки везде.       Она и он.       И её прошибает насквозь, подобно укусу электричества.       — Твоё сердце здесь, Малфой, — обвивает шею, как змея обвивает свою добычу перед съедением. — Оно у меня.       — Громче, Грейнджер.       Драко впивается пальцами в изгибы талии, в округлые ягодицы, с чувством толкаясь, а затем останавливаясь. И медленно растягивая её стенки, растягивает итак натянутое между ними удовольствие, что новый удар бёдер и ещё чуть-чуть — лента наслаждения порвётся. Мурашки по её телу прокатываются волной, а Малфой видит, слышит, чувствует, как предел подкатывает к её горлу, приливает к животу, и что она скоро кончит. Аврор по-мальчишески улыбается, когда золотая Грейнджер скидывает туфли при новом толчке и выходит из неё, вызывая утробное рычание взъерошенной бестии. Управляет ей, как своей куклой, потягивая за нужные верёвочки и снимает со стола, в быстрый миг переворачивая спиной к своей груди и прижимаясь сзади. «До хрипоты» — помнит девушка.       Мерлин, её наверное слышит вся больница.       Драко это не заботит. Заботит их общее удовольствие, медленно приближающееся к финишу. Одной рукой толкает Гермиону вперёд, чтобы она легла на живот, а другой тянется к взмокшим на затылке волосам. Наматывает непослушные кудри на кулак, грубо и болезненно тянет на себя, зная, как ей нравится такая проявленная резкость.       И трахает.       Сильно.       Пока Грейнджер не стонет так, что даже Драко прислоняет ладонь к её рту, чтобы заглушить звук женского экстаза.       Её мышцы сокращаются вокруг него и он кусает плечо Гермионы.       Она так соскучилась по его укусам.       Сейчас Малфой действительно ощущает себя художником без художественного образования, но это досадное упущение, этот небольшой изъян совсем неважен — важны лишь поалевшие отпечатки ладоней на её бедрах, на быстро двигающейся на его члене заднице и укусы-поцелуи хаоса, которые скоро примут лиловый оттенок на хрупких лопатках. Он бы хотел поделиться таким красочным воспоминанием с ней. Хотел бы показать, как ахуенно-нереально золотая Грейнджер насаживается на него, впиваясь ногтями в дерево потёртого стола, теперь тоже опороченного, и как прекрасно — нет, лучше, — чувствовать себя в ней, улавливая каждую пролетевшую под кожей пульсацию возбуждённого тела ведьмы и отсчитывая решающие минуты до нового взрыва, полного уничтожения.       — Блять, почему ты такая невозможная, — когда он чувствует, что кончает, то прижимается к ней плотнее.       Окольцовывает руками тонкую талию, словно привязывая Гермиону к себе и видит перед собой кислотные блики.       Дышит медовым ароматом.       Живёт им.       — Необходимость, Драко? — последняя ассоциация.       Их ассоциация.       — Ты.