Погребённые

Карина хотела, чтобы он стал героем, и с энтузиазмом ребёнка, помогающего матушке по дому, он пообещал ей, что так и будет. Как комок восприимчивой глины, он позволил матери вылепить из себя идеального сына. Браун не знал, чего будет стоить путь к титулу «героя», также не знал, что это просто ещё одна недостижимая цель среди тех, которые он себе поставил: добиться признания отца; стать сильнейшим воином; заставить мать гордиться собой; и теперь — стать героем. Этот кошмар начался с алой повязки, пропитанной кровью маленьких элдийцев, которые не сумели вынести возложенные на их немощные спины муки. Ещё будучи мальчиком, Браун слышал их мольбы и проклятия, заключённые внутри, чувствовал вонь кипящего железа, которую она источала каждой своей ниточкой. Этот клочок ткани был зловещим артефактом. Сияние его было ядовитым, но манило, как высокий костёр в холодную ночь. Рейнеру не повезло стать одним из немногих, кто выжил и обрёл дар Имир. С его помощью он мог пережить даже серьёзные ранения. Хотя это не делало его бессмертным: попадание в сердце или мозг, обильное кровотечение или потеря конечности убили бы его, как любого другого человека. Также он обрёл укреплённые кожу и кости, благодаря которым получил прозвище Щит Маре, но взамен потерял право распоряжаться собственной смертью. Как только красная повязка защёлкнулась на плече, его определили в отряд воинов, которые должны были пробраться на вражескую территорию и слиться с обществом демонов. Целью было не только собирать засекреченные данные о местоположении наиболее важных объектов, слабых местах и военной мощи Парадиза, но и, при успешном внедрении, приблизиться к королевскому двору. Это помогло бы Маре победить в войне, чьё губительное пламя разжигалось сильнее с каждой секундой. «Отважные малыши» — с благоговейной улыбкой смотрели на них родители, но за спинами слышался озабоченный шёпот: «Смертники». Рейнер всё отдал бы, чтобы это было правдой. Благородная смерть во имя Маре спасла бы его от бремени несдержанных обещаний. Он хотел бы умереть ещё в Шинганшине, но вместо этого... В груди заёрзали лезвия вины, и Рейнер почувствовал запах багровой грязи. На плечо легла тяжёлая, холодная рука. Он вернулся за ним. Пора платить по счетам. — Рейнер? — рука потеряла былой вес и потеплела. Слишком мягкий и взволнованный тон. Браун почувствовал, как все мышцы разом окаменели, не позволяя ему расслабить спину. Сквозь непробиваемую броню просочилась капелька его истинной личины. Личины слабака. Каркас, на который он налепил муляж славного парня, оказался дефектным. Как он посмел допустить подобное? Кто бы ни звал его по имени, он знал правду. Рейнер не создан быть героем, о котором так мечтала его мать. Рядом больше нет никого, кто мог бы ему сказать, что правильно, а что нет. Простое желание соответствовать чужим ожиданиям привело его в преисподнюю. Сколько он уже провёл тут лет? Среди демонов. Беспощадных, жадных до крови варваров, не знающих слов вроде чести, отваги и доброты… — Рейнер! — Бертольд сильнее сжал плечо, отчего Браун поморщился. Лезвия перестали ползать по горлу. Запах смерти ещё долго будет преследовать Брауна, но сейчас он растворился в вечерней прохладе, позволив перевести дух. Вдоль рядов зданий, за которыми виднелись казармы, начали ходить фонарщики и поджигать очаги; их пламя скудно освещало пропитанную потом землю. Сколько он «пропадал»? Несколько секунд? Часов? Провалы в памяти начали ставить под угрозу выполнение их миссии. Если так продолжится, то он подведёт своих товарищей, снова. — Ты со мной? — заметив в чужом взгляде свет разума, Хувер отпустил его и тяжело вздохнул. — Всё в порядке: наедине со мной ты можешь перестать быть таким... Чужим. Рейнер чувствовал, как за годы жизни среди демонов он постепенно и сам начал превращаться в нечто им подобное. Во что-то безобразное и отвратительное. По ночам он вскакивал с постели и искал на своём теле чешую; но в тусклом свете луны было видно лишь помеченную упорными тренировками кожу. Так давно влез в их шкуру, что больше не мог определить, где начинается воин, а где заканчивается солдат. Словно лоскутный человек, набитый овечьей шерстью. Никто не заставлял его погружаться в ад так глубоко — имел ли он право обвинять в своих несчастьях демонов? «Демонов ли?» — в висках, как норка в капкане, завыла боль. Не прошло и секунды, как за предательским вопросом последовала кара. Увидев уродливую гримасу на лице друга, Хувер подхватил его под локоть и повёл вглубь училища. Рейнер бессилен, и ему помогают другие, снова. Сколько ещё он будет разочаровывать всех? Этот вопрос петлёй затянулся на шее. Бертольд привёл его в безжизненное, забытое всеми место: оно пахло сыростью и умирающим деревом. В пыльной комнате Браун помассировал ладонью каменные плечи и вдохнул полной грудью. Теперь ему не нужно беспокоиться о съехавшей маске, ведь Хувер был рядом и провожал взглядом каждый его шаг. Он даже немного уменьшился, в широкой спине перестало читаться былое напряжение. Бертольд нахмурил брови и опустил голову, всю уверенность из него выдул сквозняк, который бродил по этому скорбному месту. — Ты не помнишь, как там оказался, я прав? — Хувер нервно потёр локоть. Эти догонялки с самим собой беспокоили его даже больше, чем самого Брауна. Лгать было бессмысленно, но и сказать что-либо не хватило сил — он кивнул. На чужом лице повисло сочувствие — оковы эмпатии и персональное проклятие Бертольда. От полного жалости взгляда хотелось увернуться, подставить под удар спину, не заметить обвинение в немощи. Но его необходимо было принять, как горькую пилюлю. Бертольд его не осудит, а значит, совсем немного, но Рейнер может позволить себе быть собой, или... — Ты воин, — слова упали на пол. Рейнер только и мог, что кивнуть. Это была ложь. Сейчас он не был ни воином, ни солдатом, ни другом, ни товарищем; но был куском податливой глины, что обожгли годы обид, злости и сомнений; неаккуратной работой бездарного ученика — края потрескались и готовы были расползтись, как лист намокшей бумаги. А Бертольд, смотря на это безобразие, онемел. Взгляд его переменился, стал напоминать острые колья, которыми он штудировал литое лицо. Пытался прочесть его мысли, а может, просто ждал чего-то. — Нас будут искать, если мы пропадём надолго, Берт, — блондин вяло улыбнулся, стягивая с плеч короткую куртку. Хувер медленно приблизился, чтобы сомкнуть длинные руки за поясницей Рейнера и стыдливо спрятать лицо в изгиб шеи. Они понимали, что это неправильно, но голые инстинкты загнали каждого в свою ловушку. Бертольд по-извращённому заботился таким образом о Рейнере, а тот, в свою очередь, тешил больное либидо. Для того, что происходило между ними, любовь — было слишком сильным словом. Брауну во мраке почудился блеск чьих-то мутных глаз. «Только не сейчас», — он зажмурился, сминая мышцами лица эластичную кожу. Длинные пальцы невесомо обогнули ягодицы, вернулись к спине, проскальзывая под рубашку, и огладили напряжённые бока. Они оба были далеки от возбуждения, но Хувер продолжал медленно настраивать себя, с приторной нежностью поглаживая сечёные мускулы. Будто пытался убедить себя, что он сам хочет этого. От столь очевидного обмана воротило. Им была нужна не страсть, а забвение, в котором можно было утопить жуткие мысли. Но телу была безразлична ложь, оно покорно отвечало на ласки, медленно раскаляясь под набирающими уверенность прикосновениями. В комнате не было ничего, что могло послужить опорой, и они опустились на шершавую древесину, от холода которой съёживалась кожа. Рейнер не успел раздеться, когда его подхватили под оголённое колено и с жутким напором прижали ногу к плечу. Он никогда не отличался особой гибкостью, поэтому связки незамедлительно вспыхнули острой болью, в унисон которой Рейнер прошипел проклятия. Он сконфуженно поднял глаза на возвышающуюся над ним фигуру — это было не похоже на то как Бертольд обычно себя вёл. Лицо брюнета выглядело пошло с этими горящими скулами и влажными губами, с которых то и дело слетали сбивчивые вздохи. Но чёрные глаза смотрели сквозь, будто две стекляшки. Бертольд зажал вторую ногу между своими бёдрами, и усилил хватку, оставляя на коже белые отметины. Он поднёс свободную ладонь к губам и старательно покрыл её толстым слоем слюны. Это не могло кончиться ничем хорошим, они знали это. Рейнер рефлекторно сжался вокруг первого пальца, не позволяя ему протиснуться дальше первой фаланги. — Прости... — болезненные хрипы снизу отрезвили Хувера. — Расслабься. Но мышцы продолжали каменеть с каждым новым толчком. Не в силах сдержаться, Браун обвил голову руками и спрятал влажные глаза в изгибе локтя. Не попавшая внутрь слюна медленно скользила по внутренней стороне широких бёдер, слегка отсвечивая от сумеречного неба за окном. Бертольд протолкнул внутрь второй палец, вырвав из чужой груди сиплый стон. Рейнер дрогнул всем телом, когда пальцы в нём развелись ножницами, растягивая изнутри. «Слишком рано, — хотел он взвыть, но прошептал нечто, похожее на: — Быстрее», — так или иначе, времени у них немного. Слюны было недостаточно при любых обстоятельствах, поэтому он не видел смысла оттягивать неизбежное. Бертольд нерешительно кивнул — ему оставалось только подчиниться. В надежде хоть как-то облегчить боль он обильно смочил стояк, и приставил головку к кольцу мышц. С вздохом смертника он толкнулся вперёд. Хувер отвёл взгляд от своего члена, медленно проникающего в анус, и отпустил ногу Брауна, на коже которого медленно проступали синяки. Юноша под ним не кричал, но сжался до дрожащего комка так, что никаких слов было не нужно. Он удивился, как настолько большой парень мог временами уменьшаться до размеров забитой псины. Когда член полностью исчез в узком проходе, под ним прозвучали мольбы: — Стой! Стой… Пожалуйста… — Рейнер всхлипнул. Бертольд замер, не способный двинуться. Стенки кишечника с такой силой сдавливали его член, что он сам был готов расплакаться от боли. Заметив, как доски рядом с лицом Рейнера потемнели, он схватил его за предплечье и отвёл руку в сторону. На огненном лице пьяными змейками огибали прямой нос слёзы. Влажные губы покраснели от укусов, а взгляд сочился ядом. Бертольд отпрянул, не зная, куда деть глаза. Ему не стоило этого делать. Руки сами потянулись, без разрешения пересекая негласную границу. От стальных мускулов Рейнера веяло напряжением, но… никакого сопротивление не последовало. Под кожей клокотала кровь, Бертольд был готов пересечь ещё одну черту. Пальцы коснулись сжатых желваков, он прильнул к онемевшим губам. Их первый поцелуй на вкус был как сомнение и страх. В распахнутых глазах Брауна можно было увидеть немногословный вопрос: «Зачем ты делаешь это?» — и правда, почему только сейчас, спустя три года? Это выглядело так неправильно. Жалко. Словно два изуродованных зверя льнули друг другу, в попытке отыскать каплю тепла среди неотзывчивой тьмы. — Прости… Прости меня… Чёрт! Было непонятно, извиняется ли Бертольд за поцелуй, или за то, что взял неспешный темп, причиняя им обоим ещё больше боли. Он с ужасом заметил, что в какой-то момент двигаться стало даже слишком легко. От неожиданных приятных ощущений живот прилип к позвоночнику, а воздух выбило из лёгких. Каждый толчок отдавался эхом в затылке. Приобнимая Рейнера за голень, Бертольд для удобства упёрся свободной рукой в пол, но пожалел об этом — щепки царапали кожу, оставляя занозы. Браун постепенно становился громче, его низкий голос отскакивал от любопытных стен. Он почувствовал, как в паху начал развязываться узел из судорог; ему не нужно было видеть, чтобы понять. Он стыдливо потянул край рубашки вниз, чтобы спрятать белые капли, но ткань под его рукой впитала семя и потемнела. Бертольд приближался к своей грани, без перерыва нашёптывая имя Брауна, словно заведённая игрушка. В его тёмно-зелёных глазах засело настоящее обожание, которому прежде не хватало места из-за нерешительности. Когда он наклонился для второго поцелуя, Браун зажмурился и вжался в согретое ими дерево. Уворачиваться было некуда. Бертольд с тихим стоном прикипел губами к взмокшему лбу, в попытке передать бурлящие эмоции, но ощущался поцелуй больше как клеймо. Рейнер открыл глаза и упёрся в загорелые ключицы почти с мученическим выражением лица. — Рейнер, я… Он не успел выдавить из себя признание, его отодвинули сильным толчком в грудь. Браун поджал губы, не смея поднять глаза. Он не злился, шок и непонимание прошли, их место на душе заняла печаль. — Нам нужно идти. Больше он не произнёс ни слова. __________ Полуживые солдаты брели под крышу училища в надежде спастись от опасного жара солнца. В ожидании распоряжений Киса Шадиса они толпились в столовой, как мошки, наслаждаясь минутой отдыха. Воздух в помещении начал стремительно накаляться, за открытыми окнами плыл однотонный пейзаж желтоватой земли и бледных зданий; оттуда доносилось щебетание молодого ветра, но легче не становилось, когда он заглядывал внутрь — настолько он был слабым. Даже в таких условиях Рейнер светился, привлекая к себе всякую моль. Насекомые хлопали его по спине, восхищёнными глазами придавливая к земле, а тот в ответ улыбался. Мягко, любя, как улыбаются матери. Он пытался стать другом для всех, но знал, что его внутреннее ядро не обладало подходящей харизмой. Поэтому, сорвав со своего скелета прошлое и плоть, он накинул вуаль доброго мертвеца, что давно гниёт в земле. Фальшивый образ, который он построил у себя в голове, когда ещё был ребёнком. «Переигрываешь, Рейнер», — только Бертольд и Энни видели это. То, насколько старательно он пытается походить на Марселя, которого никогда не существовало. Потому что в тех, кого любишь и кем восхищаешься, трудно найти изъяны. Энни сидела рядом, закинув ногу на ногу, и со скучающим видом смотрела на очередное представление. Все головы были ниже его плеч, и с этой фальшивой улыбкой Рейнер выглядел как молодой пастор, заботившийся о сиротках при церкви. В её глазах не было того мрака, что источал каждой клеточкой кожи Бертольд. — Вы привлекаете внимание. Тупицы гадают, что между вами случилось. Узколобость приводит к слухам. Слухи убивают, — каждое слово было сухим и ровным. — Он всегда привлекает внимание. — Он кивнул в сторону альтруиста. Они оба были правы. Их целью было слиться с обществом Парадиза, но своей исполнительностью и трудолюбием Рейнер выделялся среди общей массы вспыльчивых дикарей. Холод между ним и его лучшим другом, с которым они образовывали единое целое, возбуждал в плоских умах любопытство. Докапываясь до истины, они могли наконец обратить внимание на то, чего не замечали раньше: небольшие несостыковки; бегающий взгляд; лишние слова и резкие жесты. Осечки. Леонхарт тяжело вздохнула. Она ненавидела лицемерие и, закономерно, ненавидела Рейнера. Ей приходилось терпеть эту жуткую двуличность и корчить из себя солдата так же, как он. Она прекрасно понимала, что это было не просто игрой, и это выводило из себя ещё больше; но она молчала, лишь изредка огрызаясь. В конце концов, она была одной из тех, кто мог его понять. Они все были слабы, несмотря на громкое имя «неуязвимого оружия Маре». Если ты весь покрыт непробиваемой бронёй, тебе всё ещё нужны свободные от неё участки кожи, чтобы двигаться. Никто не мог укутать себя в непроницаемый кокон. Даже Бертольд солдатом был чаще, чем воином. Энни — единственная, кто не теряла себя в рутине тренировок, и от этого иногда складывалось впечатление, что только она воином и была. Ей не было одиноко — скорее страшно: что один воин может противопоставить целому острову? — Бертольд, — сказала она так, что у него дрогнуло сердце. Энни редко называла его по имени. — Стоит ли мне волноваться? Коротко. Он заметался под этим невозмутимым взглядом. — Я… не знаю, — связки задрожали от непреднамеренной лжи. — Хорошо. — Энни спрятала глаза под чёлкой; было сложно понять, раскусила ли она блеф. — Тогда исправь всё до того, как это станет проблемой. Понял? Она не собиралась волноваться о Хувере или даже о миссии, и уж тем более ей не было дела до Брауна. Единственное, что беспокоило Леонхарт, — если всё вскроется раньше времени, у неё не будет шанса вернуться живой. Туда, где её примут, несмотря на реки крови, в которых она успела омыть руки. «Прямо сейчас по улицам Ребеллио бродит такой же удушливый жар?» — она вскинула голову, взгляд её просочился сквозь несколько этажей ветхого здания, к небу. Энни не может допустить ошибки, иначе всё было зря. Поток мыслей прервал вставший Бертольд: насупившись, не отрывая глаз от ровных досок, он ушёл в сторону покосившейся двери. Вслед ему смотрели два взгляда: один принадлежал Энни, а второй… неспешные разговоры пресёк оглушающий хлопок. Леонхарт откинулась назад и прикрыла веки: «Что за драма…» — хотя она была уверена, что это он не нарочно, и сейчас его сердце колотится от смущения. Когда Кис Шадис вошёл, все кадеты натянулись тетивой и приложили кулак к сердцу. Не спеша он называл имена, и солдаты начали утекать из помещения по его поручениям. Спустя полчаса в столовой вновь воцарилась тишина, и молодой ветер без препятствий летал над столами, освежая спёртый воздух. Брауна и ещё с десяток кадетов назначили на оружейный склад. Поначалу он не был впечатлён обшарпанным кирпичным зданием, в котором вряд ли и слон уместился бы; но когда их всех спустили на примитивном лифте в подземное помещение колоссальных объёмов, он прикусил язык. От пола до потолка было, на глаз, метров десять, а ящики аккуратно расставлены на новеньких стеллажах. Было кристально ясно, что этому помещению меньше ста лет, в отличие от здания над ним. В Маре все склады были надземными из-за отсутствия дефицита свободного пространства. Эффект новизны быстро прошёл, когда Рейнер почувствовал недостаток света — им выдали лишь масляные лампы — и сырость, которую всегда ощущаешь, спускаясь в погреб. Эрен шёл к Рейнеру, окружённому ружьями. «Опять отлынивает», — предположил он. С «бесполезными» активностями у парня отношения не складывались. То есть со всеми, которые не включали в себя подготовку к бою. Эрен предпочёл бы превратиться в кисель на тренировочном поле, оттачивая приёмы, а не сидеть в комфортной прохладе «без дела». Удары сапог о каменный пол отражали первобытное зло, которое с каждым годом глубже проникало в его суть, но, тем не менее, было спрятано от чужих глаз. Йегер встал перед ним; густые брови, которые тот без перерыва хмурил, придавали его лицу слегка дикий оттенок. Большую часть времени он говорил про свободу Парадиза, которой можно добиться, лишь уничтожив зло за пределами стен. Молодые поддакивали, разделяли его взгляды, некоторые шутили над почти фантастическими планами. Ещё два года назад эти речи были лишь выкриками озлобленного ребёнка и не имели никакого веса. Но со временем даже Микаса стала замечать одержимость, которой сочилось каждое его слово. В перерыве между тренировками, в которых он был, по мнению Брауна, полным профаном, Эрен как утёнок ходил за ним и брал пример. Если бы не то упорство и та несгибаемая сила воли, с которыми он улучшал день ото дня свои показатели, Рейнер бы и не выделил его среди остальных демонов. Йегер был из Шинганшины, и потому от его переполненного уважением взгляда сердце ржавело сильнее всего. Рейнеру хотелось пятиться к стене, защищая уязвимый тыл, но он не мог себе этого позволить, потому что они, в конце концов, были друзьями. — Что с Бертольдом? — он не сел рядом, а продолжил давить своей фигурой сверху. — Он мне не говорил, — Рейнер повёл плечами. А про себя радовался, что это было правдой. Кости и так скрипели как гнилые доски под весом лжи, в которую он себя укутал. Того и гляди, рухнет в любой момент. От мыслей отвлекала усмешка, хлёсткая и противная, как хвост крысы: — Неужели этот клещ решил наконец-то отцепиться от тебя? Браун горел в непонимании, что ответить. Эрен же не видел в своих словах ничего дурного. Он настолько часто донимал «доброго гиганта» по поводу его бесхребетности, что это предвзятое отношение превратилось в привычку; хотя он уважал того немногим меньше, чем Брауна. Эти шутки не походили на желание исправить характер Бертольда, скорее на критику похожих черт в самом себе. — Следи за языком, — прорычал Рейнер. Губы двигались сами. Цунами смывало все его сомнения, опережая мысли, эти слова шли из глубин его подсознания. Эрен не был рад этому ответу, но вскинул руки в примирительном жесте. Рейнер понимал, что в нём не было ни капли искренности, но кивнул. Так же, как он кивал пугающим лозунгам. Браун не имел права злиться на того, чью жизнь он втоптал в багровую грязь... Запах сырости и гари ударил в ноздри, за спиной Эрена поднялся мглистый дым, а уши стал терзать гул, неизменно удерживающий одну ноту, сводящий с ума. Чёрная вспышка — закрыл глаза, белая вспышка — открыл глаза, бесконечное колесо, которое преклоняло его к земле. Мокрой и хлюпающей, в такой можно было утонуть. И Рейнер тонул. — Почему рана не затягивается? Он же истечёт кровью! — П-пуля! Она всё ещё внутри! — Мне так жаль, Рейнер… Он топил взгляд в тарелке с беловатой картошкой, приправленной перцем, удивлённый, будто ещё секунду назад перед ним стояло жаркое. Рука потянулась к старому, саднящему шраму на грудине. Все вокруг обсуждали драку Эрена и Жана, которая, по мнению большинства, на этот раз зашла слишком далеко. Цвета были слишком яркими, будто Браун смотрел на своих товарищей через витражное окно. «Уже ужин», — а значит, он потерял три часа. Скоро отбой. Он поднялся на второй ярус кровати ещё до того, как его объявили, поэтому бараки не спешили заполняться уставшими кадетами. С краю от их общей койки сидел Бертольд, судя по взволнованному виду, ждавший его. — Рейнер… — первое слово за несколько дней было за Хувером. На тонких бровях сидело раздражение, которое, как цербер, давило в зародыше любое слово Бертольда. Но это было всего лишь стеной, которую необходимо разрушить. То, что между ними произошло, приносило им обоим одинаково сильную боль. Хувер это знал. — Мне кажется… — он сделал паузу, словно у него пересохло в горле. — Это зашло слишком далеко. Рейнер вздрогнул, испуг перекроил его лицо. — Что ты имеешь в виду? — выдавил он холодно. — Ты… — глаза блуждали по жёсткому, бугристому пододеяльнику. — …Я хочу большего. Слова, как мелкие паразиты, проскользнули под кожу, прогрызли через рёбра путь к лёгким, чтобы навсегда прервать его жизнь. «Нет… — Рейнер чувствовал себя обманщиком. — Он ведь любит Энни...» — он решил, что ослышался, но Хувер продолжил: — Это было совсем не так, как обычно, я… — он не успел подытожить. — Брось, Берт. Ты просто немного перевозбудился, — блондин криво усмехнулся и укутался в одеяло. — Ложись спать. Бертольд молча лёг рядом. Браун хотел верить, что всё это было лишь дурным сном.