Погребённые

Знойное лето лишало остатков рассудка. Маленький мальчик сидел в раскинутых тенях липы, елозя ногтями по нелакированному дереву скамьи. Пот, который струился по его вискам и спине, вскипал, угрожая оставить ожоги; слёзы остужали мягкие щёчки, хотя от их назойливости уже пульсировали перепонки. Мальчика залихорадило, когда мимо пробежал ветер. Рядом с ним кто-то сел. — Выглядишь как поросёнок с этим красным лицом. — он ничего не ответил. — Ты обещал мне больше не плакать по пустякам. — Марсель рассматривал листву над их головами. — Неужели врун? — Это не пустяк. Я пришёл последним, — Рейнер нахохлился и распушился. — Что я теперь скажу маме? Про себя Галлиард усмехнулся, теперь он походил скорее на взъерошенного цыплёнка. Когда ветер усилился и крона липы отодвинулась, солнце заиграло в золотых прядках; они развевались как колосья на пшеничном поле. Мальчик потёр щёки, раздражая и без того просоленную кожу. — Эй, последним среди лучших! — Марсель гордо ткнул большим пальцем в грудь, он был первым. — Воинами становятся единицы, — парировал Рейнер, поворачиваясь к другу. — Впереди ещё год. Уверен, ты станешь сильнее нас всех, — не смутился он. И Рейнер радостно поверил в эту ложь, засиял улыбкой; с этими покрасневшими веками и налитым краснотой носом она выглядела почти сказочной. Марселю стало стыдно, и он опустил взгляд на колени, но увидел лишь обрубки. Плоть пульсировала и сочилась чёрной смолой. «Вот как...» — такова была плата за эту ложь и последующую. Галлиард повернул голову к мальчику, на румяном лице из-под кожи выползали окровавленные чешуйки. Рейнер согнулся пополам, сжимая лицевые кости до хруста, и закричал. Между пальцами маленьких ладоней потекла кровь, из глаза вылез отросток. Он увеличился в размерах, разрушая глазницы — это были рога. Толстые и закрученные, они сомкнулись за затылком. Марсель породил это чудовище. — Прости, — первый среди лучших пытался примерить на себя улыбку, которую только что увидел, но уголки губ смазала боль. — Марсель! Взгляд Рейнера прилип к полосатому потолку. Широкая грудь прыгала вверх-вниз, не успевая за биением сердца. Он помнил тот день, но во сне всё было намного светлее, чем на самом деле. Хоть Браун действительно с трудом закончил марш-бросок в полном обмундировании, Марсель точно его не утешал. Под той липой он всегда был один. Но всё остальное было чистой правдой. — Марсель… — он не понимал, почему произнёс это имя. Возможно, просто боялся забыть его. Спустя пять лет любое воспоминание блекнет, стирая очертания лица и тональность голоса. Перспектива потерять что-то настолько важное заставила Рейнера ухватиться за одеяло, как за край обрыва. Бертольд сидел в стороне, уткнувшись носом в колени. — Прости, я кричал во сне? — Браун приподнялся на локтях, дыхание успело вернуться в норму. Хувер медленно покачал головой и поднял слипшиеся от сна веки: — Ты меня лягнул, — под его глазом расползался слабый синяк. Рейнер промолчал, к затуманенному мозгу не торопилось осознание того, как именно он сумел оставить синяк на чужом лице своей ногой. Бертольд долго ёрзал, с каждой секундой глубже уходя в сомнения, но всё же обронил: — Энни не вернулась. Последние остатки дрёмы испарились с кожи. Эти слова могли значить только одно. Браун безмолвно слез с кровати и взял свою униформу. Бертольд повторил за ним, и они оба вышли из казарм. Солнце ленилось показываться из-за горизонта; тускло освещая абрикосовые облака, оно отмеряло минуты до подъёма. Каждый их шаг поднимал клубы пыли, напоминая о том, как же сейчас было пусто на улицах. — Куда мы идём, Рейнер? — волнение пробралось в каждый закуток тела Бертольда. — Мы ведь идём спасать Энни? Холодно было не только из-за утреннего ветра, который путешествовал по остывшей земле, но и от неестественного безразличия, которым веяло от могучей спины Брауна. Словно заученную речь, он выдал: — Мы немедленно должны отправить телеграмму Зику, вернуться в Шинганшину и ждать дальнейших указаний. — Но Энни… — прошептал он, смыкая брови в возмущении. — Бертольд. Рычание, источающее непоколебимую уверенность в своих действиях, прозвучало как оглушительный свист кнута перед ударом. Это был голос воина, который безукоризненно следовал приказам, лишённый эмоций кусок железа без личностных черт. Когда Рейнер говорил этим тоном, казалось, он стирал все свои воспоминания и сомнения, и не было никого, кто мог бы пробить этот доспех. Бертольд вскипел чайником, все невысказанные слова и страхи выплыли на поверхность, придавая его силуэту размер. — Она нас ждёт, Рейнер! Энни хотела вернуться в Ребеллио! Если… Если мы её не спасём, то никто… — Закрой рот! — рявкнул он слишком громко и осёкся на последней букве. Воин точно знал, каким должен быть их следующий шаг, но не понимал, почему привычно покорный Бертольд продолжал препираться посреди поля боя. Верно, весь этот остров был провонявшим кровью полем боя. На войне смятение убивает. — Чёрт, заткнитесь! Расшумелись... — из-за угла вышел Эрен. — Почему вы в форме, ещё рано ведь… В памяти, как рубцы, вскочило всё, о чём они только что говорили: Зик, телеграмма, Шинганшина, Ребеллио. Было сказано слишком много. «Почему он здесь?» — у Бертольда кровь перестала приливать к голове от ужаса. Он шёл со стороны общественного туалета, потому что в их казарме повредилась канализация. Это объясняло растянутые пижамные штаны и умирающий вид парня. Разорванная губа под ноздрёй и ссадина на виске напоминали о разговоре за ужином. Браун сорвался с места как аллигатор, выпрыгнувший из воды. Повалив Эрена на землю, он придавил его всем своим весом и сжал до кровавых отёков шею. Йегер был не в силах выдать что-то громче удушливого хрипа, казалось, он не может даже слегка сдвинуть Рейнера, нависшего над ним горбатой дугой. Лицо Эрена обезобразилось, стало напоминать жуткую фарфоровую маску, а изумрудные глаза выгорали в непонимании и ярости. Перед тем как он сомкнул их от бессилия, в них проскользнуло осознание. Бертольд был обязан что-то сделать, поэтому положил свою ладонь на плечо, когда Эрен перестал дёргаться, и воззвал: — Хватит… — дрожащие пальцы цеплялись за форму Рейнера. — Он ещё не умер, — отразился от холодной земли голос воина. — А должен? — это был риторический вопрос. Они в смятении наговорили лишнего. Энни позволила себя поймать в плен, а Рейнер принял решение её оставить. Они разрушили родной дом семьи Йегер, что послужило причиной, по которой Эрен стал кадетом и сегодня был здесь. Но он должен был умереть, потому что свои ошибки принято хоронить… Пальцы воина ослабили хватку. Рейнер впервые сегодня пытался кого-то убить голыми руками. Это сильно отличалось от спускания курка. Намного… страшнее. Он не видел лиц умирающих так близко до этого момента. — Я слышал, что от удушения у людей случаются провалы в памяти, — оправдался он. — Нам нужно спешить. Браун закинул тело на плечо и скомандовал: — Принеси верёвку, я отнесу его к озеру. Пока он нёс тело кадета, молился, чтобы ни один инструктор не встал раньше положенного времени. Юркие ветки кустов преграждали тропинку к холму, за которым скрывался уединённый водоём. Браун не стал доносить его до берега, а скинул под одним из скрюченных деревьев. Он взглянул в лицо демона с неприкрытой скорбью. Каждый раз, когда Рейнер смотрел на Эрена, то глядел в кривое зеркало: гипертрофированный патриотизм, наивность и желание походить на объект своего подражания. Всё это въелось в кожу, отравило плоть и сгноило кости. И теперь Браун смотрел, как обречённый юноша шагает по той же тропе, к пропасти, из которой он сам уже оставил надежду выбраться. Это было бы гуманно — спасти его от этой судьбы, но… не хватило духу. Позади загудела листва. Они выехали из Троста в течение часа. С правого плеча их провожало сонным взглядом солнце. __________ Они все были виноваты, но почему-то больше всех от этого страдал Рейнер. Он не говорил, но было видно, как слабая, по его мнению, воля лежала на плечах небесным сводом. Он считал себя обязанным измениться, или хотя бы спрятать от чужих глаз свою суть. Но Хувер не считал Брауна слабым, по крайней мере, не настолько. Чувство всеобъемлющей вины своего друга он связывал с таким же необъятным сердцем. Он просто был человечным до такой степени, что это причиняло боль — так на это смотрел Бертольд. И восхищался, потому что ему было не под силу спроецировать смерти тысяч людей Шинганшины на себя, несмотря на то, что именно он тогда спустил курок. Он убил многих. Его тоже мучили кошмары, но настолько абстрактная картина смазывала углы, и дышать было проще. Рейнер же перестал дышать пять лет назад. Когда раздавленное тысячью ступнями сердце нуждалось в передышке, бог, судьба, сама вселенная, а может, чистая случайность, отняли у него Марселя. Крах. Ещё один среди сотни, что пережил Браун. Кара за самонадеянность, вероятно, самая жестокая из возможных. «Если я должен был быть наказан за свою глупость, почему умер не я?» — ответ был донельзя прост. Потому что наказан на самом деле был он. Бертольд смотрел на прошлое. Шинганшина не дотягивала до звания города-призрака. Это были даже не руины. Маленькие, наполненные воспоминаниями о событиях, трагичных и прекрасных, ошмётки чужих жизней. Забытые и более ничего не значащие. Просто… бессмысленные куски камня и кирпича. Где-то под ними, покрытые пылью и одиночеством, покоились скелеты чьих-то матерей, сыновей, сестёр и друзей. За годы они успели покрыться плющом и вымахавшими кустами. «Кладбище...» — он отпил из железной кружки чёрную жидкость, вглядываясь сквозь ночной мрак в спины Зика, Пик и Рейнера. — То есть вы не знаете наверняка? — Пик слегка наклонилась и потёрла колени — она устала. — Три года Энни ни разу не приходила позже назначенного времени. — Рейнер сложил руки: ему не нравился этот разговор, он походил на допрос. — Может, она споткнулась и подвернула лодыжку, кто знает? — Зик задумчиво почёсывал бороду, выглядя при этом ничуть не обеспокоенным; большую часть времени он их даже не слушал. — Ты издеваешься? — Низкий голос зазвенел от раздражения. — Он хочет сказать, что вы могли поторопиться. — Фингер кинула острый взгляд в сторону Зика. — Тогда дайте мне инструменты, с помощью которых можно перебраться через стену, и я… — И ты что? — Зик не смог сдержать смешка от этого нелепого порыва. — Посмотри правде в глаза, ты всё просрал. — Но… Мужчина резко вскинул руку, его фигура всё так же была расслаблена, но в этом жесте чувствовалась угроза. Он не собирался выслушивать эту чушь. Рассеянность Рейнера расстраивала его куда больше, чем провал. Возможно ли, что с самого начала никто от них ничего не ждал, и все эти годы они потратили впустую? Даже Фингер не выглядела взволнованной, по её лицу можно было лишь сказать, что ей давно нужен крепкий, здоровый сон. — Вернуться вы уже не можете. Будем считать, что миссия провалена и Энни мертва, иначе я не завидую её судьбе. Ты же действовал по протоколу. — Зик повернулся и хлопнул блондина по спине. — Молодец, Браун. Бертольд не видел лица мужчины, когда он произносил эти слова, но у Рейнера подкосились ноги и он стал заметно тише: — Д-да… «Ещё одна смерть», — потерянный вид отпечатывал его мысли, как телеграф. Фраза Зика отбойным молотком колотила по изнурённому разуму. Энни была скрытной, даже Бертольда она не подпускала слишком близко, но по духу всегда шла впереди всех. Сильная до одури и упрямая, как бык, несмотря ни на что, она стремилась к своей единственной цели — вернуться. По всем качествам она была лучшим человеком, чем Рейнер, но из них двоих на родину вернётся только он. В дом, где его, в отличие от Энни, никто не ждёт. Рейнер присел поодаль от Хувера и укрылся ворсистым пледом. — Ты молчишь с самого Троста, — он говорил сдержанно. Бертольд понял, что Браун ждёт наказания за свой поступок, и не хотел делать ему одолжение. Не сейчас, когда руки тряслись от пустой злости; она затянула на его шее поводок, а он даже не понимал, на кого её направить. Это ведь он тогда покорно последовал за ним, тем самым выписав Энни смертный приговор. Предал её. Предал свои чувства к ней, предал самого себя, предал Рейнера, который тогда выпустил на передний план отвечающую за холодный расчёт личность воина, а теперь тлел в сожалении. От бессилия хотелось скулить, Бертольд просто был жалким трусом. И знал это. — Мне нечего сказать. — Почему ты не злишься? — он не отступал. — Миссия важнее Энни. Зик прав, ты всё сделал правильно, — Хувер произносил это без единой эмоции на лице. «Как ты можешь говорить такое?» — Рейнер побледнел: от всей ситуации было тошно. Бертольд подсел к нему ближе, теперь края их одеял притирались друг к другу. Браун замер. Боялся отнимать взор от серого камня стен, потому что видел боковым зрением чужие поднятые брови и округлённые глаза, в которых таилась недвусмысленная просьба. Луна спряталась за одиноким облаком, теперь их лица освещали лишь рыжеватое пламя костра и белые вкрапления на небе. «Мстишь? — Браун чувствовал надвигающееся смирение. — Будь по-твоему», — он повернулся и наклонился вперёд; Бертольд не заставил ждать. Их губы сомкнулись в отдающем горечью кофе поцелуе. Рейнеру оставалось только сдаться на милость победителя, хотя тот и не ощущал какого-то торжества. Бертольд больше ничего не говорил до прибытия в Ребеллио и день после этого. У него было много вещей, которые необходимо обдумать. __________ Родина приветствовала их холодом. Цепочки туч ещё не успели разомкнуться, когда они прибыли в порт. То и дело надрывно рыча вдали, небо грозило очередным штормом. Закрытые окна домов и люди, не отнимающие взгляда от пирса, вызвали приступ ностальгии. Гранитная брусчатка за пять лет расползлась вширь, стеснив здания ближе друг другу, чтобы освободить место для дизельных автомобилей. — Завтра к девяти вы должны быть в штабе. В течение месяца обновите все свои документы и пройдите обследование в больнице… — Зик тяжело вздохнул. — Пик, объяснишь им всё завтра. — Ладно, — девушка была недовольна, но ничего не добавила. «Что я скажу своей маме?» — всплыл в памяти его вопрос из сна. Он раздумывал над этим, с неохотой шагая в сторону своего дома. Трещинки на облицовке старых домов словно вели его за руку через знакомые улицы и маленькие магазины, в которых он покупал сладости и книги ещё ребёнком. Он делал это не очень часто, зато каждый свой визит запомнил до мелочей. Большинство продавцов не особо жаловали маленького элдийца, но изредка, в основном пожилые женщины, жалели его судьбу незаконнорождённого ребёнка и позволяли брать некоторые вещи за меньшую плату. Рейнер не жаловался, если его выставляли с порога: это было обыденностью для полукровки; даже соседи частенько косили взгляды и шептались. Таких, как он, матери обычно душили подушкой в младенчестве, из-за всеобщего порицания или в надежде очистить своё имя. Элдийки, зачавшие ребёнка от марейца, считались совратительницами и блудницами, желавшими разрушить жизнь приличных мужчин. И в благодарность за подобную жертву Рейнер отдал Карине сердце и разум, а ноги и руки — Маре. Собственное тело никогда ему не принадлежало. Всё же небо изверглось во второй раз, и Браун не успел дойти до дома, не промокнув. За старой кофейной дверью слышались голоса. Они звучали очень уютно, и Рейнеру не хотелось вторгаться в этот покой. Что он мог им ещё отдать, чтобы загладить свою вину? У него осталась только война. Но, к сожалению, ему нужно было где-то ночевать. Два стука, возня, звук отодвинутого со скрипом стула, крик: «Уже иду!» — и лёгкие женские шаги. — Рейнер? — Карина пошатнулась. — Почему ты здесь? Шок на её лице был неподдельным. «Разве он не должен был вернуться после войны?» — немой вопрос приглушал гул ливня. Мать застыла в проходе, перекрывая дорогу домой. За спиной Рейнера поднялась стена из воды, путей к отступлению не осталось. Он пожалел, что не умер ещё в Шинганшине. — Из-за некоторых обстоятельств нам пришлось завершить миссию раньше положенного, — правда, но без конкретики, потому что не имел права сказать больше. — Неужели… — Женщина прикрыла губы морщинистыми ладонями, это была не старость, просто таким образом её отметила жизнь. — Всё в порядке, мам, наша семья не лишится привилегий. Вы всё ещё можете жить здесь, — он обвёл взглядом дом, который они получили пять лет назад в качестве платы за «смелость и упорство». Такого подарка удостаивались только семьи тех, кто выжил. — Ясно. Что ты будешь делать дальше? — За плечами его матери послышался крик маленькой девочки, она кого-то отчитывала. «Такая же шумная», — он не сдержал улыбку. — Я продолжу служить, — Рейнер попытался зачесать назад мокрые волосы, но они только встали колышками. — Ты должен и дальше приносить Маре пользу, чтобы я могла произносить твоё имя с гордостью, — миниатюрная ладонь легла на его влажное лицо. — Конечно, мам. Я обязательно стану героем войны, — он скопировал её мягкий тон. — Ну разумеется, сынок, — она с охом отскочила в сторону, открывая путь внутрь. — Ты, наверное, голодный? Ужин уже готов. Прими ванну и спускайся, Габи и Фалько будут в восторге наконец-то тебя увидеть. Рейнер скривился в улыбке и перешёл порог, слегка опустив голову, чтобы не задеть раму. Тёмная дверь за ним закрылась, отгородив мрачный город от удушливого тепла дома.