Погребённые

Птица без крыльев клевала льва без клыков и когтей — вот на что походили эти отношения, которым, по-хорошему, не следовало рождаться. Клюв одного затупился, мышцы другого атрофировались — им не суждено утолить свою жажду. И всё же они продолжали истязать себя. С тех слов на мосту прошёл почти год, но они оба были ещё живы. Ненависть иссушала сердце, а положительных событий в жизни, на которые можно было бы переключить своё внимание, — не было. Только месиво из постыдной привязанности и острого изнеможения, с цедрой сомнительных поступков сверху. Но такова была участь отходов войны, коими они являлись. С каждым днём ущербность происходящего отчётливее оседала на коже, как пепел, падающий после извержения вулкана. В отличие от снега, он не испарялся спустя несколько секунд, а скапливался так, что их плечи и головы уже были покрыты зо́льными холмами. Эрен всё это прекрасно видел, но продолжал держать презренного подле себя как кошелёк или ключи от номера в отеле. Тот как-то его спросил: — Не хочешь вернуться? — подразумевая, очевидно, родной для элдийца остров. — Мне не к чему возвращаться, — протянул он с досадой, взглянув на собеседника исподлобья. Тогда Рейнер ещё был способен реагировать на такие слова, виновато ужимаясь на стуле. Эрен давно не винил Брауна в смерти Карлы или в том, что лишился дома как такового — эту трагедию помогла ему пережить Микаса. Но так вышло, что умерла она от рук воина. Найдя её тело на угольной равнине, он вновь почувствовал себя мальчиком, не сумевшим спасти то, что так ему дорого. Так было с матерью, так было с Армином. Он всегда приходил слишком поздно. В глазах других они всё ещё выглядели друзьями, и Рейнер бессознательно начинал в это верить, когда уставал от боли, которую приносил ему монотонный голос. Например, заваривая кофе в две кружки, хотя никто его об этом не просил. Утомительное чувство вины вынуждало его разум временами забывать, что он находится в невидимом заключении. Такой способ отгородиться от проблем смешил. «Не помню — значит не было», — это походило на отговорку пятилетнего и заставляло задуматься о том, что они вдвоём совсем не выросли. Самообман — вещь, которую они переняли из своего детства охотнее всех прочих: я справлюсь, я не виноват, я отомщу, мне не больно. Он дарил блаженный покой. Покой, приведший мелких рыбёшек в затхлый пруд; им ничего не осталось, кроме как наворачивать в нём круги. Эрен постучал в дверь, на которой облупилась старая краска. Это был не тот звук, который приносил Рейнеру радость. Уже нет. Но каждый раз он впускал демона в свой дом. Глухие удары босых ног обрубил щелчок дверного замка. — Два часа ночи, — блондин говорил это чётко, в его тоне не было ни намёка на сонливость. За его плечами стены освещала лампа, нежно-жёлтый свет поднимал длинные тени от стакана воды и скрученной газеты. Портсигар расположился на тумбочке, слегка отсвечивая; странная коробочка то и дело мелькала в поле зрения Эрена, мозоля глаза. На заправленной кровати и на полу рядом с ней низкими стопками лежали бумаги. Он ушёл из армии в академию, где учились Фалько и Габи, чтобы сбежать от суеты, но, по иронии судьбы, её там оказалось даже больше, как и ответственности. — Решил переждать у тебя дождь, — Йегер переступил порог, разделяющий приятные оттенки жилища от сонной темени коридора, оставляя за собой мокрые следы. Рейнер недоверчиво фыркнул и вернулся к своим занятиям, полностью проигнорировав присутствие гостя. Как и полагалось хорошему инструктору, он писал детальную характеристику каждого своего кадета, с пометками на полях об их характерах и поведении в разных ситуациях. Коллеги часто бранили его за мягкость, даже несмотря на то, что выговоры и замечания он делал чаще, чем известные крикуны — Браун редко повышал голос на своих подопечных. Больше всего доставалось Грайсу. Поначалу это почти сломило мальчика, но уже через месяц он улучшил свои показатели меткости и навыков рукопашного боя, постепенно нагоняя Габи, которой как раз не хватало конкуренции. Ему нравилось наблюдать за тем, как быстро дети росли над собой, если закрыть глаза на факт, что он учил их убивать. Когда-то он хотел разорвать порочный круг войны… это «когда-то» зазвенело в ушах неприятным шумом. Лампа едва заметно мигнула от внезапного скачка электричества, и из прихожей донёсся грохот. Старая, уродливая глиняная ваза валялась теперь на полу неказистыми осколками. Эрен перешагнул то, что от неё осталось, и прошёл дальше, вынуждая Брауна оторваться от работы. Тот ничего не возразил, покорно откладывая бумаги. Кусочки глины были неравномерной толщины и формы, и при этом ощущались в его руках аномально тяжёлыми, будто состояли из чугуна. — Я оставил у тебя книгу, — донеслось позади, когда Рейнер выкидывал осколки в мусорную корзину. Блондин прошёл мимо мужчины, усевшегося на стуле. Эрен откинулся, закинув за спинку левую руку. Мебель под ним пискнула, из последних сил удерживая себя в собранном состоянии. — Так… ты собираешься её искать? — Браун чувствовал на себе цепкий взгляд. — Хороший вопрос. — Он не выглядел так, будто собирается в ближайшее время вставать с несчастного стула. Каждое слово вставало посреди комнаты комом. Играя в приятелей, они фальшивили, как неумелые игроки на скрипке. Под натиском взгляда Рейнер не мог сосредоточиться на работе, то и дело потирая шею от дискомфорта. Он старался не отрываться от шероховатых листов у себя в руках. Спустя час Эрен слился с мебелью в единый организм, дополняя угрюмый декор квартиры. Он наблюдал со стороны за каждым взмахом ручки и чувствовал, как хандра сменяется раздражением. Еле ощутимым, с томительным привкусом скуки. Браун размял ладонями затёкшее лицо, собрал все бумаги в ровный столбик и положил на тумбу. — Что тебе нужно? — он не выдержал. Ответом послужил только долгий взгляд глаза в глаза, такой въедливый, что Браун захотел рассыпаться прахом. Он отвернулся первым, осознавая, что произойдёт дальше. Услышав, как стул отъехал назад со скрежетом, когда с него встали, он дёрнулся; две тонкие ладони легли на его виски. Эрен склонился над ним, заставляя откинуть голову назад. Прежде чем он осуществил задуманное, Рейнер выставил руки вперёд, упираясь в слегка влажную футболку. Острые тени вырезали на их лицах устрашающие акценты, искажая эмоции. Печаль Брауна превратилась в страх, а безразличие Йегера в отвращение. Трещины на штукатурке образовывали вместе с невзрачными контурами обоев очертания клетки. — Эрен… — мужчина тоскливо перекидывал взгляд с тонкого футляра на размытые границы чужих ладоней. — Остановись. Он приблизился к Брауну, кончики их носов и лбы соприкоснулись. Медленный темп чужого дыхания гипнотизировал. Волосы оставляли на ключицах мозглые следы. От удовольствия, с которым Рейнер что-то вписывал в перепачканные текстом бумаги, не осталось ни следа. Он замечал, как постепенно становится счастливее, с каждым днём отдавая детям всё больше, забываясь в работе. Эрен видел. Потемневший изумруд обратился в ил, сливаясь с мраком, который расползался под стеклянной поверхностью глазных яблок. — Я не могу заменить их. — Браун поймал взгляд напротив. Эти слова были лишь предположением, почему элдиец не рвал эту больную связь между ними. Он мог лишь гадать, перебирая в голове возможные причины среди всей этой недосказанности и фарса. Судя по всему, он вновь оказался не прав. Эрен посмотрел на него так, будто был в очередной раз предан, с какой-то детской обидой в голосе он произнёс: — Ты не замена, Рейнер. — Словно Браун неверно понял правила игры. Он выдохнул через рот и принялся стягивать с блондина вещи. Это было традицией, которой они ни разу не изменяли на протяжении года — Рейнер всегда оставался голым, уязвимым, как улитка без раковины, а Эрен залезал на кровать в уличной одежде. Даже если она была мокрой от дождя, как сейчас. Он обвил руки вокруг своего тела и прикрыл пах бедром в попытке защитить достоинство. Йегер подумал, что с этим горьким, уходящим в глубины подсознания взглядом, зажавшийся в этой до странного целомудренной позе Рейнер выглядел неестественно... красиво. Он изучал шрамы: неровные по краям от пуль, выстроившиеся в ровный ряд с ямкой пупка; и безобразную линию на правой руке — единственное напоминание о Микасе, которое у него осталось. Принадлежавшее врагу. Несмотря на эмоции, которые он испытывал, лицо оставалось безжизненным, будто его вовсе не волновала неправильность происходящего. Эрен навис над Брауном. Тот чувствовал собственной кожей эту неозвученную ярость. Перед тем как провести губами вдоль ключицы к дельтовидной мышце, напряжённо натянутой под обволакивающей плечо кожей, он прошептал: — Не двигайся. Зубы вгрызались в чужую кожу с намерением оторвать кусок; струйки крови брызнули в нёбо и заполнили собой пасть изголодавшегося до человеческого мяса упыря. Как только боль вдарила по голове и разбежалась по всему телу, Браун низко зарычал и отбросил Эрена. Он отполз, сминая под собой постельное бельё, и прижался спиной к стене. — Псих, — выдал он, пока алая бруя тесным строем стекала по предплечью вниз. Эрен размазал по своему лицу раскалённое красное железо, как губную помаду, и хмыкнул, изучая взгляд, которым его сверлили. Он схватил блондина за лодыжку и подтянул к себе. Сопротивление Рейнера было рудиментарным, он не пользовался силой, которая всё ещё теплилась в изнурённом теле. Кровь начала медленно испаряться с тяжёлым ароматом, ударившим им обоим в ноздри. Йегер раздвинул ноги коленом, присаживаясь между ними вплотную; грубая кожа ремня тёрлась о тёмную мошонку. Он коснулся головкой промежности. Не спеша покачивая бёдрами, он растирал чувствительную кожу твердеющим членом, и только потом опустился ниже. Браун не успел его остановить. Как только орган протиснулся в сухой неразработанный проход, в ту же секунду Эрен получил кулаком по лицу. Удар наотмашь прошёл неудачно — губа прошлась по острым клыкам Йегера. Звук, с которым гладкая плоть во рту лопалась, он запомнит ещё надолго. Снизу стало до болезненного жарко и влажно. Рейнер подпёр чужие бока своими покрасневшими коленями, в безуспешной попытке их свести. — Эрен, — в его голосе застряли жуткие, гробовые нотки. — Вытащи его. — Потерпишь, — ответил элдиец, осторожно касаясь разорванной губы; в отличии от воина, укус на теле которого уже перестал кровоточить, у него от после такого останется шрам. Рейнер упирался ему в плечи. От инфернальной агонии, которая потрошила ему брюхо, мускулы стыли; было невозможно не то, что вдохнуть глоток воздуха — его глаза отказывались моргать. До этого взбудораженный и заинтересованный в происходящем собственный член обмяк и припал к яичкам. Ступор прошёл когда Эрен, наплевав на тактичность или хотя бы собственный комфорт, принялся медленно расталкивать стенки кишечника. Растягивая ягодицы в разные стороны, он скорее пытался разорвать Брауна на части, нежели помогал себе проникнуть в него глубже. Он будто не в человека пытался засунуть свой член, а в замочную скважину. Пыхтящий снизу мужчина активно старался помочь им обоим, расслабляясь, но мышцы не поддавались, выталкивая Эрена обратно с таким упорством, что в пору колоть камни. От такой участи его ствол спасала только кровь. Браун убрал свои руки, позволяя Эрену навалиться сверху, надеялся, что другой угол облегчит его незавидное положение; но теперь, помимо члена в заднице, на нём лежал мужик, только с виду лёгкий. Прерываемое руганью дыхание кололо шею. Кипящие киноварью капли стекали по ложбине к пояснице и падали на бельё. Их тела взмокли, запах пота не улучшал атмосферы в комнате. Изогнувшись, Рейнер сжал одной рукой простыни под своей головой, давя в себе жалкие, тихие стоны. Он старался не обращать внимания, что творит с его телом Йегер, но ускоряющийся темп выколачивал из охрипшей груди рваный скулёж, возвращал в липкую, неприглядную действительность. Скользкие шлепки вынуждали почувствовать себя куском мяса и причиняли даже большую боль, чем разорванный, растраханный анус. Сбивчивое дыхание сбоку заменили собой равномерные стоны, Эрен полностью погрузился в наслаждение, доставляемое аномально горячим для человека тесным проходом. От таких температур у него плавились мозги и, ослеплённый возбуждением, он вцепился в губы Рейнера поцелуем, размазывая собственную кровь по чужому лицу. В попытке загладить вину, Йегер сжал в кулаке его мягкий член. Нетребовательный предатель ответил, принуждая хозяина прикрыть глаза от неожиданного броманса боли и удовольствия. Браун положил свои ладони на чужие плечи, уже не для того, чтобы оттолкнуть; он притянул Эрена для ответного, мстительного укуса, туда же, где на собственном плече горели яркие следы от зубов. Они оба прижались друг к другу, ощутив, как спазмы ползли по нервам. Тишина прерывалась тяжёлым дыханием. Вся грудь, плечи и лицо Рейнера пылали, а пряди разрозненно падали на лоб. Из исцарапанной пряжкой задницы вытекала сперма Эрена, пока его собственная — пятнами размазалась по животу. Тело пульсировало, бордовые разводы на губах почернели и засохли, стягивая под собой кожу. Браун накрыл ладонями свои глаза и задрожал в преддверии рвотных спазмов. В самом далёком смысле это не было похоже на смерть, о которой он так молил своего палача. От их пресловутой свободы, которой Эрен бредил в училище, не осталось ничего, кроме мокрых окровавленных простыней и истерзанной зубами кожи. — Тебе не мерзко от этого? — мужчина поджал ноги и подтянулся к подушке слишком резко, корчась то ли от боли, то ли от злости, которая переваливалась через край. Рейнер выглядел враждебно, светлые брови почти скрыли под собой глаза, а кожа у носа сморщилась, как у оскалившегося хищника. Эрен отстранился и неторопливо принялся растирать краем футболки перепачканный подбородок; тёмная корка осталась только на припухшей губе. Йегер меланхолично склонил голову и зачесал волосы. — Мерзко ли мне? — спросил он так, будто Рейнер уже должен был знать ответ. — Ты отвратительный, подлый кусок дерьма, строящий из себя жертву… — Его губы были раскрыты несколько секунд в задумчивой паузе. — Но я такой же. Лоб Брауна разгладился; от этих слов веяло искренностью и самым настоящим признанием, в первую очередь самому себе. Под ледяным безразличием кипела злоба, а под злобой Йегер скрывал лишь ещё более тёмные чувства. Он застегнул ремень с звонким лязгом и встал с постели. На глаза вновь попался портсигар, который Рейнер всегда носил с собой. Эрен взял его в руки небрежно, ненамеренно стукнув металл о стеклянную поверхность стакана; вода в нём ещё пару секунд возмущённо плескалась, её белые отблески запрыгали вдоль тумбы. — Положи обратно, — Блондин положил щёку на колено и смотрел на элдийца, неудобно вывернув шею. Он не придавал чужому любопытству должного значения, мыслями погрузившись в завтрашний день, суливший только мигрень. Ему нужно было встретиться с Пик, которая уже трижды за последний месяц пыталась выйти с ним на связь через Габи. Активнее, чем в прошлом и позапрошлом. Несмотря на заметно поредевшие попытки достучаться до него, она не прекращала тратить драгоценное время, пытаясь доказать ему и, видимо, самой себе, что он не до конца потерянный человек. Тот факт, что они уже полгода не видели лиц друг друга, свидетельствовал об обратном, думал Рейнер; но иногда всё же позволял пожурить себя, какой он эгоист и придурок: не заботится о себе и заставляет всех волноваться. Во время их бесед Браун лишь бубнил себе под нос, как провинившееся дитя: «Да, да, прости, я больше так не буду, обещаю!» — и каждый раз нарушал это обещание. Её не смущала эта очевидная ложь. Для Пик это было вроде доброго деяния, чтобы на смертном одре сказать себе: «Я была милосердна». Не могла же она и правда каждый раз ему верить? — Чьё это? — он проигнорировал просьбу. — Бертольда, — Браун напрягся. — Эрен, положи на место, — Он поднял голову и свёл брови. Браун сразу понял, что зря произнёс это имя. Йегер покрутил портсигар, тот с приятной тяжестью ложился в ладонь. Яркие блики перекатывались на поверхности, отражая окружение неуверенно, размыто. На уголке из царапин образовалась похожая на курьёзное совпадение буква «R». Он долго всматривался в еле видные полосы. Эрен встал у окна, фонарный свет разграничивал серые контуры его лица. Дождь за окном кончился, на лужах лежали бла́нжевые кляксы. — Эрен… — чужое молчание истязало, сгущало воздух. — Это ведь бессмысленно, ты в курсе? — он повернул оконную ручку. — Хранить вещи покойника. Окно открылось с коротким скрипом, землистый аромат юркнул с улицы и заскользил по паркету, вместе с ветром унося брыдкий запах комнаты, будто вычерпывая его лопатой и возвращаясь. — Пожалуйста, — блондин смотрел на остатки своего прошлого в его руках; голос у него был подавленный, смиренный. — Ты ведь даже не куришь, — он наконец взглянул в сторону Рейнера. Облокачиваясь на подоконник, он согнул одну ногу и выпрямил другую. Его забавляло то, как сильно Браун дорожил куском металлолома с обивкой и отмокшим табаком внутри. Время за разговорами тянулось чуть быстрее — приятный бонус к потехе. — Я сделаю что угодно, только отдай его мне, — он хотел было встать и осторожно подойти к Йегеру, но собственные ноги ему отказали. В своей позе Эрен расслабился ещё больше, практически ложась на окрашенную в белый деревянную плиту. Он взглянул на портсигар. Разожми он пальцы сейчас, футляр полетел бы вниз, и кто знает, что с ним случилось бы после? Если это произойдёт, исчезнет ли вместе с ним и призрак? Клещ продолжал цепляться за Рейнера даже после смерти, подумал Эрен, и перехватил коробочку покрепче. — Перестань искать смерти, — он, не глядя, кинул её в сторону кровати. Недосягаемая, она всегда кружила где-то рядом, но стоило только возжелать её объятий, смерть оставляла Рейнера позади. После приглушённого хлопка кожа о кожу раздался облегчённый вздох, мужчина бережно держал у себя в руках портсигар. Браун подумал, что совсем немного, но слова Йегера прозвучали как предостережение, что в этих поисках он ему больше не помощник. И причиной тому были отнюдь не добросердечные намерения, как у Пик или Фалько. Спасения не будет жалким тварям. И словно этого было мало, посмурнев, не веря в собственные слова, он добавил: — Ты последнее, что у меня осталось, — когда Эрен говорил правду, Браун всегда чувствовал одно и то же. Жала тысяч скорпионов на коже оставляли язвы, смердящие той плачевной истиной, о которой они оба не в силах забыть даже на секунду: они обречены. По воле злого рока или нелепой глупости, страдания были чем-то неотъемлемым в их жизни. И в этом некого было винить, кроме самих себя, ведь тому самому року, по большому счёту, до них дела не было. Он являлся в их руках наблюдателем. Инструментом, который они решили использовать против себя. Браун положил в ящик тумбочки серебряную коробочку, с мыслью, что, возможно, это и правда бессмысленно. Безмолвный крик умерших грёз и забытых людей захлестнул посеревшую квартиру. Сегодня сквозь сон ему не удастся коснуться теней, чутко наблюдавших за ним последние годы. К нему вновь вернутся кошмары. Они оба скинули с себя путы слов «продолжай двигаться вперёд», которые им твердили ещё до рождения. Эти клятые слова тащили их по грубому, скалистому пути жизни, и вот — обезображенные утратами, дефектные, изломанные, они остановились, наконец осознав, что «впереди» их не ждёт ничего хорошего. Привязывая себя друг к другу якорями, Рейнер и Эрен приняли сознательное решение остаться в зыбком ощущении, что война ещё не окончена. На дне шкатулки, переполненной отчаянием, войнами и потерями, надежды не оказалось, ровно как и дьявола. Там было… пусто.