Погребённые

Сознание липло к пустоте, как муха к мёду. Ощущение собственного тела угнетало. Браун не спал всю ночь, но продолжал смирно лежать в кровати, притворяясь нормальным человеком. Он ощущал лишь бездонную тоску. В его жизни не осталось ничего, по чему стоит сокрушаться, так откуда же лезет это кисло-горькое чувство, так сильно напоминающее серу и уголь? Прошлое и будущее стёрлись в порошок, не было ничего, о чём он хотел бы помнить. После мирного договора стало только хуже. Раньше Рейнер даже не подозревал, насколько сильно выстрелы и запах крови отвлекали от колючего разума и непослушного тела, которые противились каждому его приказу. Но аду не будет конца — таково его проклятие, которое он нёс так долго, что уже и забыл, за что изначально был обречён на такую судьбу. Каждый получает то, что заслужил, верно? Он смотрел в потолок и не мог вспомнить, зачем вообще люди встают по утрам. Дни превратились в булькающую массу, в которой он варился. Вся его жизнь таилась в клочке бумаги на столе. Тонкий лист скручивался в рулон под натиском ветра, ввалившегося в раскрытое окно; удерживал его только стакан воды, заранее поставленный на погнутый уголок. Эта бумажка была картой невзрачной пустыни его жизни, сколько не броди по которой, не отыщешь покоя и искупления; без неё он больше не мог даже поесть. Когда солнце наконец-то коснулось неба, Рейнер заставил себя встать. «Сегодня фестиваль. Повеселись» Рейнер пялился на записку, и не мог поверить, что написал такую чушь. Перевернул — ничего. «Зачем я вообще… Что это должно значить?» — он фыркнул и выкинул листок. Тревога начала закипать под коркой. «Попить, поесть, помыться, выйти… куда-нибудь. Да, начну с этого», — Браун отмахнулся от гадкого чувства. Он открыл шкафчик, и на него посыпались бумажные пакеты разносортного чая. За ними прятался кофейник, к которому он не прикасался уже почти год. В какой-то момент кофе стал ему противен. Пока чайник непринуждённо грелся на огне, Рейнер натягивал на рубашку плащ цвета «невинности и совершенства». Мужчина не мог вспомнить, в какой именно момент своей жизни начал ненавидеть этот цвет. Вероятно, когда понял, что белый — цвет лжи. Пара чёрных перчаток с ремешками прикрыли уродливый шрам на руке. Пол заскрипел под его весом, он облокотился на столешницу, попивая кипяточный чай глубокими глотками; края языка оправляли маленькие трещинки ранок, ощущение вкуса и температуры давно его покинули. Браун смотрел на узкий столик подле окна и два жутко-старых стула, завороженный давящим чувством, которое от них исходило. Они казались заброшенными — мужчина не прикасался к ним месяцами. Эту квартиру он использовал лишь для ночёвки. Вроде. Не то чтобы он мог полностью доверять своей памяти, от него часто ускользали даже важные воспоминания. Рейнер не торопился обращаться за помощью или волноваться, поскольку нашёл простое решение этой проблемы… он взглянул на бумажку, слегка подпрыгивающую от потоков воздуха. О чём он только вчера думал? Решил поиздеваться над самим собой? Женщины и мужчины, коротавшие старение за газетами, ему улыбались. Все элдийцы гордились им, как собственным сыном. В нём видели благородного зверя, но Браун походил скорее на помятый чемодан. Несмотря на фактическое поражение в войне, он прослыл героем. Давняя мечта сбылась, Браун. Иди похвастайся этим перед могилами всех тех, кто отдал жизни ради того, чтобы ты мог пить безвкусный чай и «веселиться». Он так и бродил бы по Ребеллио, как неупокоенный дух, если бы его не нашла Габи. Она что-то радостно чирикала, подцепив его за рукав. Периодически её тон понижался и звучал раздражённо — было сразу понятно, когда она говорила о Фалько. Затем восторженно взмахивала рукой, видимо, рассказывая о своих достижениях в академии. Она так и не оставила мечты служить в армии, как и Фалько. Наоборот, вознамерилась стать генералом, раз не сможет стать воином. Это удручало. Когда она оборачивалась с глазами, вопрошавшими: «Правда невероятно?» — он дёргал головой в резком кивке и улыбался. Она отворачивалась и продолжала свой рассказ, слушать который у Рейнера не осталось сил. Браун начал жалеть, что вылез сегодня из своей норы. Он хотел вернуться домой, лечь в нестиранную месяц койку, и вновь ненадолго исчезнуть. Силы передвигать ноги в неизвестном направлении давала рука Габи, только благодаря её голосу он не падал лицом в брусчатку. Девочка заслуживает героя, на которого можно равняться, поэтому он вновь напялил на себя заезженную маску старшего брата. Актёрское мастерство он растерял, но ребёнку нужно не особо много, чтобы поверить в сладкую ложь. Габи привела его к Фалько, Кольту и двум другим детям: у одного были тёмные волосы, выглядел он слегка смущённо и держался в стороне; вторая носила светлые волосы и хмурый взгляд. Рейнер никогда не искупит своей вины перед ними. Нет, не так. Один ходил в очках и производил впечатление нервного парня, вторая вела себя по-взрослому сдержанно, глядя на Рейнера из-под аккуратной чёлки. Удо и Софи. Дети начали его рассматривать как искусную скульптуру, когда Габи упомянула, что он «герой». Они бродили по ожившим улицам, струившимся подобревшими людьми. Каждая секунда, проведённая среди которых, отнимала у воина по месяцу жизни. От энергии, которую он старательно копил, не осталось ни следа. Даже на Парадизе, среди забытых и про́клятых, ему было легче. «Соберись!» — сжатая улыбка сорвалась с губ на мощёную дорогу. Как бы не расползтись на лоскутки прямо у детей на глазах — это всё, о чём он мог думать. Фалько всунул в его ладонь свою ручку и, хитро улыбнувшись, спас его от шума праздника. Браун не знал, что именно от него хотел мальчик, но был безмерно благодарен — вздох, полный облегчения, походил на сдавленный, побитый смешок. Габи недовольно цокнула. Её злило, что кто-то претендует на внимание её героя. Кольт в растерянности предложил ей с другими детьми вкусности, которыми фонтанировали прилавки. Все сразу забыли про Рейнера и Фалько. Мальчик вёл его в противоположную от фестиваля сторону. Он выглядел гордым самим собой. — Вам не помешает развеяться, — на его лицо легла сахарная улыбка. Фалько, видимо, думавший, что улыбка решит все проблемы, изо всех сил старался порадовать Брауна. Пытался помочь, но в отличие от Пик, не лез к нему в рот, а молча выводил из толпы в сторону, как сейчас. Они прошли сквозь Гетто, оставляя давно позади стену, отделяющую элдийцев от марейцев. Её снесли ещё несколько месяцев назад, но она продолжала разделять людей невидимой колючей проволокой. Рейнеру ударил в лицо бриз. Фалько привёл его на набережную. Мальчик взял с него клятву, что тот не двинется с места какое-то время, и исчез среди опустевших из-за праздника домов. В стороне доносились голоса рабочих в порту, а прямо перед ним ходило в раздумьях туда-сюда море. Ничего не происходило и Рейнер сел на скамью. Здесь редко было так безлюдно, он не мог упустить шанс насладиться коротким уединением. Складки формы смягчились, сглаживая его угловатый от напряжения силуэт. Позади него послышались невесомые шаги, видимо, к нему шёл сюрприз Фалько. Он не оборачивался. Низкорослая фигура встала в пяти шагах от него: прямые брюки и пальто, напоминающее кокон, разве что не танцевали вместе с ветром; девушка убрала светлую прядь волос с лица и улыбнулась. — Рада видеть тебя, Рейнер, — она смотрелась неотразимо на фоне измученного воина. — Выглядишь даже хуже, чем раньше. — Энни?.. — вся его усталость завязалась в узел под сердцем. Его кожа слилась с морской пеной. На берегу волны перебирали песчинки. Дома, фонарные столбы, вывески над дверьми, весь мир отвернулся от них двоих. Прошлое настигло его, а под рукой, как назло, не было табельного. — Но как? — его голос сорвался куда-то вверх. Энни долго молчала, перебирая в голове нужные слова. Она никогда не репетировала этот разговор, хотя стоило бы — она знала, что он неизбежен. Леонхарт даже не понимала, кем они сейчас являются друг для друга. Девушка смотрела на него взглядом, который снился ему в кошмарах. Отстранённым. Она не знала, куда деть руки, или куда деть саму себя. — Элдия обещала, что позволит мне вернуться домой, если я окажу полное содействие, — сказала она своим обыденным тоном. — И вот я здесь, — Энни предала свою родину также, как он когда-то предал свою совесть. Близ него стояла первопричина поражения Маре, мирного договора с Элдией, и, косвенно, сегодняшнего фестиваля. Элдийцы, и в их числе были Фалько с Габи, теперь могут обрести счастливую жизнь, освободившись от гнёта марейцев. Со временем они преодолеют предрассудки и искоренят сегрегацию. Благодаря Энни. Но улыбались в лицо и клеймили героем почему-то его. — Прости меня, — эти слова были адресованы не только ей. Они чувствовались объёмными, действительно важными. Браун смотрел на неё снизу вверх, как на своего судью. Все эти годы он жаждал лишь одного — услышать три сокровенных слова, которые укротили бы сломленную волю, и позволили жить дальше. «Я прощаю тебя», — были этими словами. — Я не та, у кого ты должен просить прощения, — она отказалась принимать эту ответственность. Её брови надломились от воспоминаний. Даже если хотела, она не могла его судить. У неё за пазухой таились сокрытые ото всех ужасные поступки, которые ей пришлось совершить ради спасения собственной шкуры. Её прощение попросту ничего не стоило. — Тогда... — он хотел сбежать от этого человека как можно дальше. — Это всё, что ты хотела сказать? — За это время много что произошло, — она повернулась в противоположную от воина сторону, пряча лицо. — Я знаю о Бертольде. Мне правда жаль. Всё могло сложиться иначе… — её голова слегка опустилась под весом пережитых дней. Это имя должно было остаться непроизнесённым. Накопившаяся, не испитая сполна, испепеляющая боль ударила по голове молотком. Гвозди-воспоминания ковыряли затылок: он посмел забыть хвойные глаза, с годами потемневшие, и единственные во всём мире его понимающие. Посмел забыть того, кто каждый день напоминал ему, что они, воины — люди, и имеют право мечтать. Посмел забыть человека, чью мечту он так и не услышал. И больше не услышит. Потому что Бертольд мёртв. — Ты ненавидишь меня? — Энни не видела искривлённого скорбью лица мужчины. Какой ответ был бы правильным? Вероятно, никакой. Шум в ушах отдавался смазанной болью в глазах, перекрывая обзор на морскую пучину. Тёмные недра впитывали их слова, и медленно уносили на волнах в пустоту, как прибрежный мусор. — У меня не осталось ничего, чем я смог бы тебя ненавидеть. Но я рад, что ты жива, — это была ложь. — Тебе пора, Энни, — его плечи опустились, он увял как больное дерево; чувствовать ему тоже было нечем. Прощание лезвием гильотины обрубало поток вопросов, но так было лучше для них обоих. Браун давил локтями в колени, в попытке отвлечься; этот разговор был похож на пытку. — Это Эрен хотел, чтобы я поговорила с тобой. Будь осторожен, — она сказала это из-за плеча. — Надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Он потёр переносицу и кивнул, в надежде, что она наконец ушла. Энни жива, Эрен жив, Рейнер жив, может, если он продолжит сидеть здесь, то к нему вернётся и Марсель? Или Бертольд присядет на другом конце скамьи? Браун был уверен, что, когда он придёт домой и ляжет в кровать, этот день сотрётся из его памяти точно так же, как и предыдущие. Энни снова умрёт и он вернётся в привычный режим. Жизнь опять покроется непроглядным инеем. Он будет в безопасности. Браун рефлекторно достал из кармана серебряный портсигар — такое иногда случалось, когда он чувствовал себя не в своей тарелке. Но теперь он знал причину этого маленького ритуала, и вес металла больше не успокаивал, только изводил своим холодом. Он просто пожелал, чтобы Бертольд не умирал, и в результате полностью стёр его существование. Портсигар вновь лёг в карман. Ветер стих, волны умолкли, а порт, кажется, вымер, вместе с родным городом за его спиной. Рейнер рассматривал каменную кладку под своими сапогами. Что ему теперь делать? Дома он поплачет, прямо как в детстве, со всеми атрибутами: красными щеками, носом, звонкими всхлипами. Может, разобьёт что-то. Потом сходит в магазин за новой посудой, потому что запасной у него нет. Пришло время пережить смерть дорогого человека так, как положено. Заснуть сегодня точно не удастся. Что ему написать на листке? Мимо него, хромая на костыле, прошёл элдиец. Он сел на другую сторону скамьи. — Я украл ради тебя этот костыль, — до Брауна дошёл чей-то голос. — Думал, сразу узнаешь без маскировки и сбежишь. Теперь вижу, что можно было обойтись без него. Он поднял взгляд на незнакомца, который стягивал с глаза бандаж. Сальные волосы касались плеч. В тусклых глазах плескалось знакомое первобытное зло. Дьявол. — Давно не виделись, Рейнер, — он не смог выдавить в ответ ни звука. — Вы поговорили с Энни меньше десяти минут, я ожидал большего от старых друзей. От запаха моря Брауну стало дурно. Тошнота подползла под язык; мясистым слизнем он прилип к горлу. Перед глазами маячили разрушенные дома-исполины Шинганшины и грязно-красный шарф. — Почему ты здесь? — тон испуганного ребёнка, не героя войны. — Я решил посмотреть на зло, которое хотел истребить, — лица Эрена коснулось разочарование, когда он проскользнул взглядом по зданиям вокруг. — Встретил Фалько. Добрый парень. Доверчивый. Ещё хотел посмотреть на вторую семью своего отца, — его голос слышался заторможенным и вялым, он отвечал на вопрос... из вежливости? — Хотел увидеть тебя. Он облокотился на костыль. Эрену было больно осознавать, что на этого человека, лживого и прискорбного, он когда-то ровнялся. В блеклой горстке невозможно было отыскать ни очертаний надёжного образа, которым Рейнер прикрывался, когда они вместе служили в кадетском училище; ни даже жестокого предателя, который набросился на Эрена в то прощальное утро. Перед ним сидел не злодей, а обычный, раненый солдат. Жалкое зрелище. — Невозможно так убедительно играть хорошего мальчика три года без осечек. Ты действительно верил, что делаешь благое дело, да? — Эрен с сочувствием поднял брови. — Наверное, было тяжело. От этих слов сердце забилось в животе. — Прекрати, — он молил. Молил, чтобы всё это закончилось, чтобы весь этот день обратился в пыль, которую унёс бы морской бриз. Рейнер согнулся. Под открытым небом было трудно дышать — он загнан в угол. Эрен не выглядел удовлетворённым, но позволил Брауну перевести дыхание. Не хватало ещё, чтобы он подох посреди разговора. Им нужно было многое обсудить. Например... — Ты знаешь, как умер Бертольд? — прозвучало после пяти минут выматывающей тишины. В голове щёлкнуло, тревога наползла волной. Рейнер вскинул голову, с опаской штудировал чужое лицо, в потугах отыскать блеф; но то, что он не находил вообще никаких эмоций, пугало сильнее. — Они с Армином подстрелили друг друга, — Эрен прервал драматическую паузу. — Армин умер сразу. Бертольд поймал пулю в живот, — он положил ладонь на пупок. — Слышал, очень мучительная смерть. Подходящая, для кого-то вроде него. Я бы его так и оставил, если бы не знал, что вы регенерируете... Рейнер вскочил на ноги, но не знал, что делать с этим порывом. Сожаление и усталость выродились, поблекли, из ниоткуда на поверхность всплыла ярость. Эрен убил Бертольда. Мужчина до хруста стиснул челюсть, вгрызаясь ногтями в кожу перчаток. Рейнер убил Микасу. И они всё ещё не были квиты. Он вспомнил, как ещё мальчиком Эрен рассказывал о смерти своей матери у него на глазах. Никогда не будут. — Не нравится мой рассказ? — он нахмурился. — Я думал, тебя успокоит то, что он не мучился. — Эрен, ради всего святого... — его плечи содрогались, было невозможно вынести то, насколько спокойно Йегер это говорил. Злоба и обида переплетались с трагичным отчаянием. Рейнер рухнул опять на скамью, почувствовав бессилие. Йегер подсел к нему поближе, и слегка обнял за плечи. Он заглянул в янтарные глаза. Брауна охватил ужас, когда чужая ладонь похлопала его по спине и заскользила вдоль позвоночника, утешая. — Я знаю, что это ты убил Микасу. Апатия затерялось под удушливым презрением, от этого взгляда у Рейнера скрутило желудок. Изумрудная радужка впитала в себя горестный ответ светлых глаз. Ненависть сошла на нет, Эрен взял себя в руки, пока Браун гадал, почему ещё дышит. Спокойным, ясным тоном он продолжил: — Я плыл сюда с мыслью, что убью тебя… — Эрен убрал руку со спины воина. — Но больше мне это не нужно. — его голос не изменился, но слова прозвучали надломленно. Вместе с желанием убить Рейнера, он потерял нечто ценное. Эрен всё ещё источал ту непоколебимую волю, которая раньше двигала шестерёнки в неугомонном парне, но она притупилась, заржавела. Он полностью повторил путь Рейнера, и итог — ещё одна душа, не сумевшая отделить себя от войны. Этот безэмоциональный, отрешённый взгляд, удручал даже больше, чем если бы Йегер выплеснул на него весь свой гнев. Было так жестоко оставить его тогда в живых, это читалось в пустых глазах, сухой коже и холодных пальцах. — Чего ты от меня хочешь? — выдавил Браун затравленно. — Возмездие, — он встал, опираясь на костыль, и протянул блондину руку. — Или это тоже у меня отнимешь? Браун не понимал, какого рода вещи подразумеваются под «возмездием». Широкая спина опустилась от вздоха. Под кожей подушечек пальцев продолжали копошиться сомнения. Он не имел право отказывать тому, чью семью погубил. Рейнер почувствовал себя оводом, попавшем в сети золотопряда, но всё же вложил свою ладонь в чужую. Рукопожатие у Эрена было крепкое, если не сказать болезненное. — Мистер Браун! Мистер Крюгер! — мужчины повернулись на мальчишеский голосок. К ним бежал Фалько, светлая кожа сияла от восторга. Мальчик наблюдал за всем происходящим издалека, и, видимо, подумал, что это рукопожатие было примирительным. — Эрен. — голос Рейнера отразился от равнодушных глаз. — Не впутывай в это Фалько. Это только наше с тобой дело. Элдиец не поленился удивленно приподнять бровь. Даже не верилось, что Рейнер всё ещё был способен на такой твёрдый тон. Серый свитер на пуговицах сполз с одного плеча Грайса. — Простите, что прервал ваш разговор… — он смущённо обратился к «Крюгеру». — Я подумал, что вы можете пойти с нами на фестиваль... мы угостим вас! Фалько смотрел на них с одинаково почтительным взглядом. Он светился в нетерпении ответа Эрена, от чего у Брауна дёрнулся глаз. Наклонившись к ребёнку и снисходительно потрепав по голове, он виновато произнёс: — У Крюгера есть важные дел… — Эрен прервал его, положив ладонь на плечо. И улыбнулся. Почти незаметно, но достаточно, чтобы мёртвое лицо приняло человеческий облик. — С удовольствием. Дела подождут, — он проигнорировал свирепый взгляд со стороны. Фалько двинулся вперёд, чуть ли не прыгая от радости. До этого проницательный и внимательный мальчик, спокойно поворачивался спиной к дьяволу, всецело ему доверяя. Рейнер боялся последствий того, что Йегер настолько сильно втёрся в доверие ребёнку. Он пошёл следом, позвякивая несуществующими кандалами, в которые его заковали эти слова. Кольт встретил их вымотанным видом и приветливым взмахом руки. Все, кроме Габи, радушно встретили Эрена, когда Фалько поведал им историю их «дружбы», короткую, простую, основанную на далёком прошлом. В ней была доля правды, словом, идеальная ложь. На ходу придумывая собственную жизнь, Йегер быстро влился в небольшой коллектив, став, по сути, другим человеком. Габи же, словно маленький зверёк, чувствовала неладное, но не могла сформулировать свои мысли; поэтому фыркала на любое его слово, и, вставая между ним и Рейнером, ревниво хваталась за его руку. Пыталась защитить, в то время как Фалько болтался вокруг, не в силах понять причину нетипичного поведения подруги. Инстинктивно она чувствовала в элдийце врага, и Рейнер вдруг понял, каким именно образом она смогла выжить на Славе. Эрену было абсолютно плевать на то, что девочка о нём думала. Он полностью сосредоточился на получения удовольствия от компании дорогих Брауну детей. Каждый раз, когда он встречался с глазами Рейнера, те выражали неприкрытое раздражение, с заметным налётом беспокойства. Со временем даже эти огоньки пропали, и Йегер перестал оборачиваться. Смотря на в меру счастливые лица окружающих, Рейнер подумал, что он, со своим кислым взглядом, единственный не вписывался в атмосферу праздника. Пока Эрен уплетал всё, что ему с энтузиазмом предлагал Фалько, и наблюдал за раскрепощёнными от ликёра элдийцами, Рейнер вдруг отстал от общей группы. Яркие огни улиц принялись прыгать, вызывая головокружение, и мужчина прикрыл глаза ладонью. Сегодня был тяжёлый день, которому пора бы уже подойти к концу, но солнце не пересекло даже половины неба. Рейнеру надоело притворяться нормальным человеком. Ему уже даже было безразлично, что Эрен вытворит без его надзора — он что-то пробубнил, прося прощения, развернулся, и ушёл. На одном из мостов, перекинутым через реку толстым канатом, его остановил Эрен. — Куда ты бежишь, Рейнер? — вопрос был продиктован без видимого интереса. И правда, куда? Место, которое он мог бы назвать убежищем, сгинуло вместе с долговязой тенью — холодной, погребённой под землёй. Дорога под ногами вела во все стороны и в тоже время в никуда. Рейнер перекинул взгляд через ограждение, на снующуюся под ними воду. — Эрен. Пожалуйста, — Браун горько улыбнулся. — Убей меня. Эрен, очарованный коллапсом человека перед ним, ничего не ответил.