Цвета нашей второй юности

Облачные Глубины за время его отсутствия никак не изменились. Они встретили его такой же благостной тишиной и размеренностью. Привратники на входе ничуть не удивились его появлению, будто и не отсутствовал он долгие месяцы. Путешествия по знаменательным местам подарили покой, развеяли последние сомнения в том, кто он был и кто он есть сейчас. Он принял свое открывшееся наследие, усмирил зов крови. Он размеренным шагом брел по знакомым тропинкам, по-новому открывая для себя место, где он вырос и осознал себя — человеком, любимым сыном, надежным другом. Его имя стало не преградой — символом, знаменующим новое начало. Его имя — Вэнь Юань, и он гордился им не меньше, чем тем, что даровал ему отец. К отцу и пролегал его путь. Он спешил на встречу с теми, кто занял значительное место в его жизни, в его становлении. Еще на подходе к Облачным Глубинам он узнал: его родители ненамного опередили его самого, вернувшись из собственных странствий. Пусть это звучало несколько банально, но ему просто хотелось их обнять. Позвать — так, как больше к ним никто не может обратиться. Усеянная мелким гравием дорожка извилисто петляла вокруг домов и налившихся буйной зеленью после холодной зимы прилесков. Безмятежность Облачных Глубин была чем-то незыблемым — твердыней, основой. Пока встреча с Вэй Усянем не пробудила самые ранние его воспоминания, детство Лань Сычжуя начиналось здесь: средь излюбленных отцом магнолий, журчащих горных ручейков и любопытных кроличьих носов. Дом, стоящий едва ли не на отшибе, будто скрывающийся от суеты, сначала показался Лань Сычжую застывшим во времени. Именно таким он запомнил его: с наглухо закрытыми ставнями, с пустой бадьей у заднего входа, с пустым подносом у порога. Но раньше, до появления Вэй Усяня в этой обители порядка, дом был будто бы неживым. Даже если на бумажных окнах играли тени от свеч, даже если мелодия расспроса порождалась отцовскими пальцами в самый темный ночной час. Сейчас же… Сейчас уже на подходе Лань Сычжуй услышал заливистый смех, так трепетно лелеемый в памяти. О, нет. Голос был совсем другой — звонче, тоньше, но все равно узнаваемый: по интонации и короткому придыханию. Лань Сычжуй знал, что можно и не обозначать свое присутствие — наверняка его заметили уже давно, — но все равно постучал в дань вежливости. — Заходи-заходи! — донеслось изнутри голосом Вэй Усяня. Лань Сычжуй поспешил отворить заветную дверь. — А-Юань, ты как раз вовремя! — Сычжуй, — поприветствовал Лань Ванцзи, неуловимо смягчаясь во взгляде, — с возвращением. Лань Сычжуй хотел было кинуться в объятия, но вовремя вспомнил о сдержанности, взращиваемой годами. Вэй Усяня же, наоборот, не сдерживало ничего — он ринулся навстречу Лань Сычжую, стискивая его неожиданно сильными руками. Лань Сычжуй не успел даже шелохнуться, как Вэй Усянь отодвинулся вдруг, хитро сощурился и сказал: — Да мы уже почти сравнялись в росте! Лань Чжань, наш сын так повзрослел! — воскликнул он восторженно. И вновь обратился к Лань Сычжую: — Как прошло твое путешествие? — Все хорошо, — уверенно кивнул Лань Сычжуй больше себе, нежели Вэй Усяню. — Я… разобрался. — Тогда не окажешь ли нам любезность, не ответишь ли на наш вопрос? Судя по тому, как взволнован вдруг стал Вэй Усянь, вопрос был для него животрепещущий и, без сомнений — стоит лишь взглянуть на Лань Ванцзи, — важный для обоих. — О чем вы, учитель Вэй? — не сумел скрыть тревоги Лань Сычжуй. Он почувствовал, как Вэй Усянь нежно оборачивает свои ладони вокруг его, лицо Вэй Усяня серьезно, но притаившиеся в уголках глаз морщинки указывали, что здесь таилось некое озорство. — А-Юань, — проникновенно начал Вэй Усянь, для храбрости вдохнув побольше воздуха. — Мы тут с твоим отцом… Как твои родители… Решили поинтересоваться твоим мнением. Для нас оно весомо, нам важно знать, что ты чувствуешь себя частью нашей семьи. Так ведь? — Конечно, учитель Вэй, Ханьгуань-цзюнь! — поторопился уверить Лань Сычжуй. — Вы — самые родные для меня люди, ближе вас у меня никого нет, кроме разве что дядюшки Нина. — Тогда… — театральная пауза. — А-Юань, хочешь братика или сестричку? Пару минут Лань Сычжуй ошалело переводил взгляд то на Вэй Усяня, то на Лань Ванцзи. А потом и вовсе вперился в пол и отчаянно покраснел. Он не уверен был — очередная это шутка Вэй Усяня или же… тот решил приоткрыть ему какую-то тайну? В своих странствиях они встретили еще одну юную потерянную душу? Если так — уважение Лань Сычжуя к ним лишь приумножится. Вэй Усянь терпеливо дожидался хоть какого-то ответа — что было для него нехарактерно. Лань Ванцзи же взирал на Вэй Усяня с неприкрытой чувственностью, и от этого Лань Сычжуй засмущался еще больше. Лань Сычжуй привык видеть своего отца бесстрастным и нелюдимым, лишь самым близким тот приоткрывал скрытые тонкой ледяной маской истинные чувства. Лань Сычжую потребовалось много лет, чтобы научиться их распознавать. Сейчас отец и вовсе ничего не скрывал: он нежно любил Вэй Усяня всем сердцем. Они… наконец-то вместе? И… решились на столь серьезный шаг. Ведь они упустили свою возможность быть его родителями вместе, потеряли слишком много времени. — Я буду рад, — наконец ответил Лань Сычжуй и вернул Вэй Усяню объятия. Вэй Усянь растерянно моргнул, а после тихонько засмеялся и похлопал Лань Сычжуя по спине. — Ну, так кого тебе хочется больше? Братика или сестричку? Выбирай обдуманно, пути назад не будет, возврат не предусмотрен, — шаловливо подмигнул Вэй Усянь. — Лань Чжань специально для тебя расстарается. Тут-то на Лань Сычжуя и снизошло озарение: — Ханьгуан-цзюнь возьмет наложницу?! Но правилами Гусу Лань… — Нет-нет, ты все неправильно понял! В стараниях одарить тебя братиком или сестричкой участвовать с Лань Чжанем мы будем вдвоем. — А? — нескончаемо удивился Лань Сычжуй. Он действительно не так их понял. Но разве это возможно?! Лань Ванцзи коротко и емко просветил Лань Сычжуя: — Мо Сюаньюй не был обычным мужчиной. Он заключал в себе два начала. Таких, как он, называют цзин-ян. Цзин-ян?.. Что это значит? — Я все вижу по твоему лицу, А-Юань, — смех Вэй Усяня немного неловкий. — Странно об этом вот так говорить, но тело Мо Сюаньюя — теперь уже мое, правда, — способно понести. Лань Сычжуй кое-что слышал об искусстве спальных покоев, но решительно не хотел знать, чем его родители будут заниматься за закрытыми дверями! Нельзя было выразиться поделикатнее? — Ну, что скажешь, А-Юань? Будешь славным старшим братиком?

***

Провожая скрывающуюся в лесной чаще фигуру Лань Сычжуя взглядом, Вэй Усянь подумал: «Лань Чжань прекрасно его воспитал». Он озвучил эту мысль, на что Лань Ванцзи ответил: — Впредь вы сможете увидеться еще не раз. Они после недолгих пререканий уяснили, что между ними не должно быть места для «спасибо» и «прости». — Давай поговорим о чем-нибудь другом, — улыбнулся Вэй Усянь. И, поманив Лань Ванцзи поближе, оставил смазанный поцелуй на краешке его губ. — Ну как? — … — Ханьгуан-цзюнь, отреагируй же хоть как-нибудь! — … — Ты такой холодный. Разве сейчас ты не должен был яростно придавить меня к земле и… Вэй Усянь тут же оказался прижатым к земле, а над губами его властвовали чужие — разгоряченные и страстные. И Вэй Усянь рад бы был окончить их фееричное признание чувств друг к другу чем-то большим, как снова ощутил это… Уже не в первый раз рождались странные плотские позывы, тело будто что-то хотело донести, но Вэй Усянь ничегошеньки не понимал. Внутри него что-то бунтовало, но, так и не найдя выхода, утихало на какое-то время. Вэй Усянь был в смятении: никогда раньше он не был настолько не уверен в том, что происходило с его телом. Это было похоже на разрастающиеся очаги лесного пожара, иногда затихающие сами собой, а иногда — захватывающие до дрожи в ногах. И вот снова оно: стоило Лань Ванцзи коснуться поцелуем его обнаженной шеи, как Вэй Усяня повело, он до того жаждал прикосновения, что готов был содрать с себя кожу — из-за невыносимого зуда повсюду он терял рассудок. — Стой, Лань Чжань, подожди, — жалобно застенал Вэй Усянь. Лань Ванцзи словно окаменел, ведь он давно научился отличать игривое сопротивление от настоящего. Сейчас Вэй Усянь не притворялся, с ним действительно было что-то не так. Лань Ванцзи отпрянул, ведь в нос резко ударил удушающий запах, слов для его обозначения было трудно подобрать... Будто бы цветущая яблоня медленно сгорала на солнце. Тут же вспомнились с ехидцей брошенные слова: «Ты хоть сам-то знаешь, в чьем теле оказался?», но в том-то и дело, что Вэй Усянь не знал. А Лань Ванцзи — понял, но Вэй Усянь расспрашивать не стал, из-за чего и было решено смолчать. Тогда не время было — и не место. Сейчас же Вэй Усянь познавал свое тело с нуля. Он тяжело задышал, почти запыхался, произнес: — Со мной что-то странное, Лань Чжань, я не могу, не могу… — и заерзал, сжался весь, словно одежда на нем была не по размеру. Всю свою выдержку Лань Ванцзи потратил на то, чтобы не потянуться к Вэй Усяню вновь. Он сосредоточился на том, чтобы нейтрализовать пьянящий запах с помощью дыхательной техники туна гун [1]. Вэй Усянь тем временем изнывал от нахлынувшего желания, но оно было не его собственным. Нет, он хотел, безумно хотел слиться воедино с Лань Ванцзи — прямо здесь, на сыроватой твердой земле, в зарослях кустарников, всего в паре метров от дороги даже, пусть и слабо себе представлял, как все происходит между мужчинами. Но не так. Он хотел мыслить трезво, а не слепо подставляться, ведомый помутневшим рассудком. Лань Ванцзи пришел к тем же выводам еще раньше и, вновь обретши хваленый Вэй Усянем контроль над собой, немного грубо и с давлением опустил ладони Вэй Усяню на живот, по обе стороны от пупка, под которым сходил с ума даньтянь. Волной ледяного спокойствия полилась из-под его рук ци, Лань Ванцзи сосредоточился и старался не вслушиваться в то, что бормотал в полубреду Вэй Усянь — в ином случае он рискнул бы просто сорваться и совершить непоправимое. У Вэй Усяня будто кости выкручивались и натужно скрипели, каждый вдох обжигал легкие тысячами игл. Первые мгновения он даже не сообразил, что в тело вторглась инородная ци, понемногу подчиняя буйство, творящееся внутри. Он приходил в себя медленно; возвращалась чувствительность онемевших рук и ног, наконец унялась дрожь, как оказалось, сковывающая судорогами бедра. Поясницу резко прострелило болью из-за впившихся в нее мелких камушков и обломанных веток, которой он даже и не замечал, пока не схлынул охвативший его с ног до головы дурман. Лань Ванцзи был обеспокоен случившимся; сведя на переносице брови, он оглядывал Вэй Усяня, подмечая каждую деталь: суматошное биение сердца, рваное дыхание, бегающий взгляд покрасневших влажных глаз, неровный румянец, спускавшийся с щек на шею и грудь, выступившую испарину на лбу. Все вместе выглядело так, будто Вэй Усянь бьется в лихорадке, но Лань Ванцзи осознавал, что причина этому не болезнь, а нечто иное. В литературе — той немногой, где авторы могли себе позволить упомянуть цзин-ян [2], — это «иное» называлось цзинфэнь [3]. Цзинфэнь, как можно было понять из словообразующих иероглифов — циклическое состояние возбуждения, сладострастная горячка. Таким образом тело оборотней под мужским началом сообщало о том, что готово к произведению потомства. У женщин тоже были подобные признаки, но выражались они немного иначе. На этом скудные знания Лань Ванцзи о противоположных собственной сущностях заканчивались. — Я так хочу тебя, мой милый, сильный и благородный Ханьгуан-цзюнь, но для начала мне хотелось бы разобраться с тем, что меня мучит. Вэй Усянь и раньше в теле Мо Сюаньюя чувствовал эту «любовную лихорадку», но приступы ее были многим слабее, чем тот, что нахлынул на него сейчас. Он подозревал, что все это из-за опасной близости Лань Ванцзи, который с животным рыком набросился на него и желал пометить. Лань Ванцзи кивнул, сейчас он выглядел собой прежним, только ворот одежд слегка распахнулся, чуть растрепались по плечам волосы да губы маняще блестели и припухли от кусачего поцелуя, которым наградил его Вэй Усянь. — Тогда, в городе И… — Вэй Усянь приподнялся на руках, совершенно не озаботившись тем, каким предстал перед Лань Ванцзи, и начал рассуждать вслух: — Тогда прозвучало слово «цзин-ян», и за Мо Сюаньюем закрепилась слава сумасшедшего и обрезанного рукава. Значит, Мо Сюаньюй был особенным, так называемым цзин-ян, верно? — М-н, — ответил Лань Ванцзи. — Вероятно. — Тогда нужно найти больше информации, потому что, будучи вместе с тобой, я хочу быть уверен, что это мое собственное желание: наш первый раз должен быть особенным. Ты согласен, Лань Чжань? — М-м, — Лань Ванцзи легонько подхватил Вэй Усяня на руки и отыскал средь лесных зарослей подергивающиеся ослиные уши. Яблочко довольно жевал траву в кустах через дорогу и был крайне недоволен тем, что его оторвали от ужина и вновь запрягли тащить куда-то ленивого хозяина. Лань Ванцзи усадил Вэй Усяня в седло, придерживая за талию; приходилось следить и за ослабшими ногами Вэй Усяня, и за своенравием Яблочка. Будь Вэй Усянь полностью в порядке, что телом, что сознанием, то с удовольствием одобрительно похлопал бы своевольное животное по крупу. В этих краях Вэй Усянь знал несколько хороших постоялых дворов. Ближайшим был как раз тот, что они полчаса назад оставили за спиной, покидая город. Поэтому они решили вернуться, не опасаясь вновь встретиться со старыми знакомыми — из-за разбирательств с Цзинь Гуанъяо вряд ли хоть у кого-нибудь, кроме них самих, найдется время на праздные шатания по городским окраинам. Сейчас, когда радость от признания схлынула из-за случившегося, Вэй Усянь обратил внимание на дорогу. Юньпин, где они оказались по воле судьбы, входил в состав Юньмэна — местность Вэй Усяню была знакома с юных лет. Путь они делили в уютном молчании. Минув городские ворота, Вэй Усянь указал направление Лань Ванцзи: — Нам надо на север. Если я правильно помню, то там должен быть неплохой и скрытый от посторонних глаз постоялый двор. Вэй Усянь, когда разум чуть просветлел, понял: сейчас все происходит почти в точности с самыми смелыми его мечтами. Ослик, чьи поводья удерживал дорогой сердцу человек, освещаемая лунным светом дорога, и он сам — на этот раз на месте матери, а не ребенком в ее руках. Да, им не хватало кое-кого. Кое-кого маленького, любопытного и крошечного. Им не хватало дитя. Глубокую ночь они встретили в просторной комнате, куда расторопные слуги уже натаскали ведра с горячей водой, где поздний ужин дожидался их на низком столике. Решено было сначала умыться и утолить голод, а после начать разбираться, что же с Вэй Усянем не так. У Лань Ванцзи были смутные представления, пусть вживую, и тем более вблизи, он того, что у женщин между ног, не наблюдал. Впрочем, как и у мужчин. Познания об обнаженных телах Лань Ванцзи были неведомы — он, блюдущий все заветы основателя Гусу Лань, не посрамил свою честь постыдными порывами, храня ее для того самого особенного человека, которого выбрал уже давно. И ни разу не усомнился в этом выборе. Пусть ему и пришлось ждать тринадцать лет без какой-либо надежды. Не откладывая важное дело на потом, после ужина Вэй Усянь присмирел и стал необыкновенно задумчив. — Лань Чжань, — неуверенно протянул он, — основные различия между обыкновенными мужчинами и такими, как Мо Сюаньюй, только внизу?.. — и смутился пуще прежнего. Каким бы ни считался он развратником, на счету его до этой жизни был лишь один поцелуй незнакомки да разнообразные весенние книжки. А в этой… лишь несколько пьяных поцелуев и неловкая близость с Лань Ванцзи ночью ранее. Вэй Усянь сокрушительно покачал головой, а потом тяжело вздохнул: — И как ни ты, ни я ничего не заметили?.. Я ведь уже несколько месяцев в этом теле, но так до сих пор ничего и не понял! Лань Чжань, это, получается, что, у меня есть еще и… — Вэй Усянь не договорил, заливаясь краской. Поднимать взгляд на Лань Ванцзи у него не было сил: как так? Они наконец осознали свои чувства и воссоединились, как между ними выросла новая преграда! Более того, Вэй Усянь еще никогда не был так смущен! Лань Ванцзи много раз видел его в самых разных неприглядных состояниях! И захваченным безумием, и жаждой мести, и одержимым темной энергий, и бессильным — тогда, после Безночного Города. И принимал его всяким, даже ведущим себя совершенно бессовестно, когда Вэй Усянь притворялся Мо Сюаньюем! — Вэй Ину не стоит переживать, — Лань Ванцзи понял его страх и попытался утешить, — мы всегда можем разобраться в этом вместе. Вэй Усянь услышал то, чего желал и боялся одновременно. Сколько же еще проблем он доставит Лань Ванцзи, и тот без малейшего упрека или недовольства поддержит его? Но все же выхода у Вэй Усяня не было. Раз они собираются стать спутниками не только на пути самосовершенствования, но и на жизненном, нужно отринуть не только «спасибо» и «прости», но и всякий стыд друг перед другом. — Это — естественно, — добавил вдруг Лань Ванцзи и тем самым поставил точку в душевных терзаниях Вэй Усяня. — Тогда… — Вэй Усянь все же замялся, ведь одно дело — принять решение, а другое — сходу ему следовать. Сглотнув, Вэй Усянь продолжил: — Может быть… Ты посмотришь? — М-н, — у Лань Ванцзи даже кончики ушей, как обычно, не покраснели. Наверное, разумом он осознавал, что сейчас не та ситуация, в которой это было бы уместно, и мысли его не имели скрытого подтекста. Он только хотел помочь. — Тебе стоит лечь. Смущенный донельзя Вэй Усянь не стал даже развязывать пояс, просто задрал полы одежд повыше и принялся за завязки на штанах, при этом не чувствуя привычной твердости рук. Лань Ванцзи подошел к постели и опустился перед ним на колени. Нет, нет, Вэй Усянь еще не готов! Но Лань Ванцзи лишь помог снять с уставших ног помятые и запыленные сапоги, даже не поморщившись от резкого запаха преющих ног. А вот Вэй Усяню стало еще более неловко — они даже не успели дойти до купален, нужно было озадуматься этим раньше! Вэй Усянь постарался сгладить конфуз шуткой, но на язык ничего не шло, он отделался лишь нервным смехом. Лань Ванцзи не стал обращать на это внимания, и потихоньку его уверенность начала передаваться и Вэй Усяню. И правда, чего это он зацикливается на подобных мелочах. Лань Ванцзи же сказал уже, это — естественно. Никто, даже бессмертные заклинатели, не может контролировать человеческую природу. И под человеческой природой подразумеваются не только различия между мужчинами и женщинами, но и такие низменные процессы как потливость. У Лань Ванцзи ноги тоже наверняка не цветами пахнут! Будь Вэй Усянь чуть смелее — проверил бы прямо сейчас, чтобы не быть одиноким в своей неловкости. С этими мыслями стягивать собственные штаны стало труднее — Вэй Усянь, к своему стыду, умудрился запутаться в штанинах, едва не заехав Лань Ванцзи «благоухающей» пяткой по лбу. Вот была бы потеха, если бы он дотронулся ей до священной ленты! Лань Ванцзи не моргнув и глазом просто помог ему освободиться, взявшись за низ штанин и потянув их на себя. Полностью обнаженный ниже пояса, но завернутый при этом во все слои ханьфу, Вэй Усянь почувствовал себя несколько глупо — было так странно разводить ноги в стороны в ситуации, не подразумевающей интимную близость. Подождав, пока Вэй Усянь успокоится и ляжет на спину, Лань Ванцзи присел на край постели. Вэй Усянь слегка пододвинул бедра в его сторону, сгибая ноги в коленях. Лань Ванцзи повернулся к нему всем корпусом, наклонился, опираясь на руку. Вэй Усянь закрыл лицо рукой и отвернул голову. «Почему смотреть будет Лань Чжань, но стыдно мне?» Лань Ванцзи уверенно раздвинул колени Вэй Усяня чуть шире и вклинился между ними, чтобы не дать их сдвинуть в очередном приступе стыдливости. Одним махом задрал весь ворох одежд повыше и попросил: — Придержи. Вэй Усянь послушно свободной рукой сгреб к себе ткань и прижал ее к напрягшемуся животу. Лань Ванцзи склонил голову и придвинул свечу на прикроватной тумбе чуть ближе. Глазам его предстал аккуратный мягкий член, вокруг которого вились тонкие курчавые волосы. Яички были небольшими и от прохладного свежего ночного воздуха поджались ближе к члену. Лань Ванцзи сказал: — Подложи под себя что-нибудь. Вэй Усянь вновь послушался, вытащил из-под головы свернутую в рулон подушку и устроил ее под покрывшимися мурашками бедрами. — Лань Чжань, — шепотом, будто боясь спугнуть серьезность момента, спросил Вэй Усянь. — Ну что там? Лань Ванцзи не ответил. Вместо этого он указательным пальцем провел путь от яичек до поджавшихся мышц ануса. Вместо шва, какой должен был быть, тут находились плотно сомкнутые края щели. На первый взгляд они выглядели слипшимися. Лань Ванцзи провел по щели еще раз, но чуть надавливая. Сначала неохотно, но плоть все же поддалась и вскоре приняла в свое влажное нутро тонкий изящный палец. Внутри Вэй Усяня было скользко, мокро и горячо. Смазка, до этого момента не находящая выхода, начала вытекать из Вэй Усяня, будто бы Лань Ванцзи своим пальцем снес плотину, удерживающую бурный речной поток. Вэй Усянь от неожиданности вскрикнул, задергался и попытался прикрыть бесстыдство полами одежд. Но Лань Ванцзи уже все видел и даже успел потрогать. — Лань Чжань, — заскулил Вэй Усянь, — не надо! Я чувствую себя странно! Перестань! Лань Ванцзи хотел было вытащить палец, но щель стиснула его, плоть — пульсировала вокруг. — Вэй Ин, отпусти, — невозмутимо попросил Лань Ванцзи. — Я не могу! — хныча. — Оно само! Лань Ванцзи приложил больше усилий — и палец вышел из Вэй Усяня с влажным хлюпом. Вэй Усянь заполыхал маковым цветом, умом хотелось исчезнуть куда-нибудь подальше, телом — вернуть Лань Ванцзи обратно. И пока эти две сущности боролись друг с другом, Лань Ванцзи уже успел сходить в купальню и принести оттуда влажное полотенце. — Подожди, зачем, Лань Чжань! Я просто… просто схожу и вымоюсь… Сейчас, только… — Вода остыла, — Лань Ванцзи был непреклонен. — Я оботру тебя, а потом попрошу подогреть воду. — Хорошо-хорошо, но, позволь, я сам…

***

Теперь, благодаря этой ночи, Вэй Усянь стал понимать Мо Сюаньюя чуть лучше. Тот не был сумасшедшим, как говорила его тетка. Скорее всего, она просто боялась, что тот будет приставать к кому-нибудь вроде ее драгоценного сыночка или даже к слугам, а потому заперла его в доме едва ли не за чертой деревни. Ведь тайну Мо Сюаньюя сложно было скрывать, учитывая, что он родился и вырос в деревне Мо, в этой клятой косной семейке. Лань Ванцзи рассказал, почему о цзин-ян знал не каждый, почему упоминания о них даже в самых богатых библиотеках сложно найти. Таких людей называли «оборотнями под мужским началом», телом вроде мужчины, но не совсем. Люди боялись их и проклинали. Родись у кого цзин-ян — и считалось это дурным предзнаменованием. Никому не хотелось гневить Небеса. Лучше уж взять грех на душу и отнять жизнь у беззащитного дитя. Мо Сюаньюя спасла мать... по любви ли, или потому, что он был сыном главы великого ордена, — этого Вэй Усянь не знал, но предположил, что не всякая мать оставит калечное дитя на руках. Едва ли кто успел научить Мо Сюаньюя скрываться, а потому в ордене Ланьлин Цзинь для него не нашлось места: он прослыл обрезанным рукавом, снискав на себя лишь ненависть и презрение окружающих. В тайной комнате Цзинь Гуанъяо Вэй Усянь заметил кое-что, но не обратил тогда внимания. Странный запах засушенных трав, Вэй Усяню не известный. Могли ли это быть травы для подобных Мо Сюаньюю? Потому что в его хижине стоял точно такой же запах. Ведь что-то же подавляло сущность Мо Сюаньюя с тех пор, как возродился Вэй Усянь! И если так, чудо, что Цзинь Гуанъяо не только помогал Мо Сюаньюю, но и не убил его, а лишь сослал домой. Тогда в чем причина того, что Мо Сюаньюй все же покинул Башню Золотого Карпа? Знал ли Цзинь Гуаншань? Какой бы это был удар по самолюбию горделивого ублюдка, ведь его семя породило уродца. Вэй Усянь благодарен, что правда о Мо Сюаньюе не всплыла наружу, иначе он давно был бы мертв. И сам Цзинь Гуанъяо в самом конце даже не намекнул Вэй Усяню, не раскрыл перед лицом смерти чужой секрет. Нужно ли его благодарить за это? Осталось ли в этом прогнившем насквозь человеке хоть что-то хорошее?