Чужое небо

Действие первое.

— Этот ублюдок уже на Гарнетт-роуд! Если добежит до Белсайза — придется снимать его с дерева. По прыщавому лицу Эла крупными каплями стекает пот; здоровяк блестит в свете фонарей, как вымазанный в масле хряк — так и хочется всадить в него что-нибудь поострее и запечь. Его жидкие белесые волосенки прилипли к коже, что — стоит отдать ему должное — не мешает крошечным глазкам выхватывать в полумраке нашего сбежавшего вора. — Шевели булками, Эл! — реву я и вырываюсь вперед, — если он доберется до парка, придется разжигать огонь. Нам всем не нравится, что нас занесло на чужую территорию. Гарнетт еще с семьдесят второго облюбовали грязные панки, не хватало нарваться сегодня на одного из них. Драки я люблю, но сейчас не самое подходящее время, чтобы пускать в ход говнодавы и кулаки; марать их в крови и угольной подводке для глаз. У нас есть цель, и эта цель должна была харкать кровью еще три квартала назад. Кто же знал, что этот ублюдок Тедди так быстро бегает. — А я бы подпалил что-нибудь, — мечтательно задыхается Ролли — самая смазливая часть нашей кодлы, а по совместительству — главный садист. Он вообще-то нихера не англичанин, а немец и зовут его Рольф, как собаку, но мы зовем его Ролли. Иногда его идеи меня настораживают, но чаще вызывают восторг, конечно. Если бы не он, мы бы торчали в баре, как сотня других подростков; смотрели бы, как ливер натягивает красных дьяволов [1], а не гнались бы за бывшим корешом. — Да ты, блин, издеваешься? — из последних сил пыхтит Эл, и мне кажется, он уже готов отбросить свои копытца. Тедди сворачивает в переулок, и я не понимаю, почему мой дорогой хряк расстроен, ведь переулки — лучшее место для разговоров по душам. Фактически, он оказал нам большую услугу, свернув не на лево, так глупо уводя себя от последнего шанса на побег, а нас — подальше от греховного поджигательства. Но ноги я ему все равно переломаю. Аллилуйя. Наша жертва спотыкается и растягивается во весь рост; пробует, какой на вкус грязный лондонский асфальт, покрытый плевками, окурками и следами крохотных крысиных лапок. Первый подлетает Ролли и с разбегу бьет его по печени. Это было действительно красиво. Кажется, крысеныш отлетел на фута три, не меньше, и аккуратно сложился пополам, прикрывая свою тупую голову дрожащими ладошками. Мерзкое зрелище, на самом деле. Я-то думал малыш Тедди хоть чего-то да стоит — я еще не успел к нему подойти, а он уже захлебывается слезами. — Где отвертка, Тедди? — я опускаюсь перед ним на корточки и поднимаю зареванную рожу за волосы. — Я ничего не брал, клянусь, — верещит он и хватает меня за руку, пытается оторвать мои пальцы от своей сальной шевелюры. Приходится хорошенько пихнуть его в ребра кулаком, чтобы даже не думал вырываться. Переулок наполняется чУдной какофонией звуков: под сдавленные стоны Тедди где-то за моей спиной громко глотает воздух Эл и никак не приведет дыхалку в норму. Очень хочется вспороть ему гортань, чтобы он наконец надышался и заткнулся. — Да не брал я, — продолжает хныкать Тедди, — что мне сделать, чтобы ты поверил? У себя на районе мы могли бы метелить его до утра, но Тедди явно не просто так рвал когти в Гарнетт. Если у него здесь крыша, то простой разговор может обернуться тем еще гемором, поэтому действовать придется по укороченной программе. Я встаю и тащу ублюдка за ногу в сторону массивного мусорного бака. Наверняка крысеныш думает, что я собираюсь его туда запихать и успокаивается. Помойка — это его стихия. Разумеется, я не такой садист, как Ролли, но вся эта ситуация здорово выводит меня из себя. Мы дали Тедди крышу над головой, дали ему защиту, дали ему, мать его, дружбу, а в благодарность, он обворовывает нас и собирается сдать легавым. Поэтому, я не пихаю его вонючую голову в контейнер, а покрепче сжимаю его тощую щиколотку и со всей силы бью хилую голень об острый край металлического бака. Получается даже лучше, чем я рассчитывал: его штанину из тонкой свиной кожи пропарывает острый кусочек берцовой кости. Открытый перелом — десять очков! Ролли скачет рядом и радостно воет. Настоящая псина: кажется, сейчас вопьется зубами в выглянувшую кость. Малыш Тедди орет и закатывает глаза. Приходится хорошенько ударить его по впалым щекам, чтобы он оставался с нами. Найти отвертку крайне важно: Ролли заколол ей одного маменькиного сынка, когда оба были в пьяном угаре. Не убил — так, слегка попортил, а легавые уже спустили собак на ее поиски. Кто же знал, что у пиздюка папаша в погонах. Знали бы, лучше бы сразу закололи ей Тедди. Он настолько пронырливый, насколько тупой — надо же было додуматься стащить ее у нашего немецкого дога. Не помню, чтобы нас вообще хоть кто-то пытался шантажировать. Впрочем, все бывает в первый раз. — Я каждую твою кость сломаю, пидр, если не скажешь, где она, — я настроен серьезно, и Тедди это чувствует — всматривается в конец переулка, пытается ухватить испуганными глазами хоть какого-нибудь прохожего. Вера в человечество — это, конечно, прекрасно, но в этом районе Лондона — самая бессмысленная, я бы даже сказал, опасная для жизни вера. Здесь даже легавые часто просто проезжают мимо. Шпана, вроде нас, их мало интересует; им было бы легче, если бы в какой-нибудь прекрасный день, мы все друг друга перебили. Рассчитывать можно только на себя. Это правило я усвоил еще в начальной школе. — Пацаны, давайте перетащим его в другое место, — со свистом цедит Эл. Он почти отдышался, но все равно продолжает склоняться над асфальтом, сжимая своими пальцами-сосисками коленки. Кажется, его сейчас вырвет. — С чего вдруг? — странная просьба сбивает меня с толку. Дальше по переулку крошечный двор-тупик с выбитыми фонарями. Даже немногочисленные окна жилого дома не горят. Обшарпанные стены вообще кажутся нежилыми, такими же гнетуще пустыми, как голова Эла. — Здесь живет Слепой, — говорит он и наконец выпрямляется. Мы с Ролли переглядываемся. В наших головах мешанина из шуток и оскорблений. И того и другого так много, что проще вбить в испуганную рожу Эла все, что мы думаем кулаками, чем начинать говорить. Но нас перебивает подозрительно притихший Тедди: он вдруг находит в себе силы, приподнимается на локтях и пытается уползти, воспользовавшись нашим секундным замешательством. — Какой еще к черту Слепой? — рычу я, за волосы возвращая Тедди на место. — Он жуткий — пиздец, — скулит Эл, что, в общем-то, на него не похоже — обычно боров ничего не боится, — говорят, он жрет людей. — Людей, а не свинину, чувак, — ржет Ролли, — ты в безопасности. — Это нихера не смешно, — не унимается Эл и резко набрасывается на мою жертву, вырывая ее из моих рук, — я здесь подыхать не собираюсь. Толстяк бесцеремонно выворачивает карманы Тедди, чуть ли не в трусы к нему лезет, и мы с Ролли заливаемся хохотом. Тедди, кажется, даже забыл про свою сломанную ногу, настолько его смущают чужие пальцы в штанах. — Эл, дорогуша, — сквозь смех говорю я, — заканчивай свои пидорские игры и слезь с него. Не думаю, что Тедди ходит с нашей отверткой в заднице. Эл слушается беспрекословно: тут же вскакивает и пугливо озирается по сторонам, боясь, что кто-то мог застать его за случайной содомией. Его исполнительность — одна из лучших его черт, и я прощаю ему лишний вес и неповоротливость. Эл не любит думать, поэтому никогда не задает лишних вопросов — настоящая машина для выбивания зубов и коленных чашечек. — Думаю, Тедди спутался с панками и бежал к ним за помощью, верно, крысеныш? — я от души пинаю его в мягкий живот. — Кто-то хочет здорово подосрать нам; навалить огромную кучу прямо под дверь, а это как-то не по-соседски, Тедди. Фактически, панки нам никакие не соседи. Между нами целый район со скинами, с которыми у нас практически братская любовь. Иногда бухаем вместе, иногда метелимся стенка на стенку, но никогда не заходим дальше легкой поножовщины. Живем в мире, так сказать. Не думаю, что отвертка понадобилась им, особенно с учетом того, что пальчики на ней не мои, а нашего ручного бона [2]. Своего скины никогда не сдадут, у них так не принято. — Тедди! — рявкает ему на ухо Ролли: — мне кажется, ты нас не слышишь. Если твои уши тебе не нужны, я их отрежу. Порезать кого-нибудь для Ролли — раз плюнуть. Тедди это знает и мысленно прощается с ухом, я вижу это по его печальным глазам. Он смотрит на меня, как Бемби из ебаного мультфильма. У нас всегда так: этот ублюдок сперва доводит Ролли, а потом бежит ко мне за помощью. Вот только сейчас я ничем не могу ему помочь. Малыш Тедди зашел слишком далеко. Ролли уже зажимает Тедди рот, а нож появляется в его ладони, как по волшебству. Иногда мне кажется, что рукоятка давно срослась с нашими ладонями, как кастет с пальцами — не нужно даже думать, оружие всегда наготове. Но изголодавшаяся сталь не успевает лизнуть свежей крови — нас всех отвлекает кошмар Эла, представший перед нами во плоти. От стен переулка эхом отлетает тихий стук палки по бетону, и мы все синхронно вскидываем морды вверх, как стая собак. Нам навстречу плывет высокий силуэт — безмятежно, словно призрак. Длинные черные волосы разлетаются во все стороны и растворяются во тьме, как чернила в воде. Болезненно-белая кожа ослепляет, и я не сразу замечаю, как трясется Эл. Кажется, это чувство называется испанским стыдом: нассал в штаны он, а прикрыть мокрое пятно на брюках хочется мне. Кончик палки гладит асфальт, пока не натыкается на мой ботинок. На мгновение призрак замирает, но не поворачивает головы, словно принюхивается, и я могу поклясться, что мы все, даже Тедди, перестаем дышать. Я пытаюсь рассмотреть его лицо, но под круглыми, черными очками не видно глаз, а его голова слишком наклонена вниз, и до конца патлы не укрывают только длинный крючковатый нос, от чего парень кажется мне каким-то безликим. Самое время Тедди подать голос, позвать на помощь, и я благодарен крысенышу за то, что он молчит: метелить калеку мне не очень хочется. Могу поклясться, что я слышу, как парень хмыкнул и двинул наконец дальше, под наши настороженные взгляды. Какое-то время мы все тупо молчим, пока Тедди опять не начинает свои жалкие попытки уползти. — Как он ходит, он же слепой, — задумчиво тянет Ролли, провожая взглядом исчезающую в подъезде фигуру. — А по-твоему он должен биться в стену? У него же есть палка. — Я признаю, что двигается калека не хуже любого из нас, и эта трость кажется мне единственным логическим объяснением его уверенной походки. Или никакой он не слепой. Эта мысль заставляет мою челюсть сжаться. Вдруг прямо сейчас он звонит легавым и сообщает о том, что под его окнами шайка подростков пинает одного зареванного пидора. — Давай я выбью тебе глаза и дам палку, посмотрим как далеко ты уйдешь, — весело предлагает Ролли, за шкирку вытаскивая Тедди обратно в центр переулка. — Кук, ну давай уйдем, пожалуйста, — перебивает нашу перепалку Эл. Плохи дела. Пацаны меня вообще редко зовут по имени. А слово “пожалуйста,” в нашем лексиконе такая же редкость, как слова типа “мать” или “трудовой стаж”. Похоже, еще немного и под нами будет две лужи вместо одной: кровь Тедди смешается с мочой Эла. — Эл, еще одно твое визгливое слово, и мы попрактикуем один отличный метод избавления от фобий. — Какой? — по глазам вижу, что поросенок надеется на групповую поддержку каких-нибудь кис или медикаментозное лечение от нашего дорогого Клайда — местного анестезиолога, держащего в подвале нашего родного Камден Тауна неплохой бар с веселящими пилюлями. — Метод погружения, трусливая ты свинья, — безжалостно топчу я его мечты, — пойдем отпинаем этого инвалида. Ролли радостно скалится и ждет от, резко притихшего Эла, фатального всхлипа. Но вместо воя я слышу сдавленный писк из-под моего ботинка — Тедди подает голос: — Она в парке, я закопал ее под выбитым забором у главного входа. Я покажу. Я медленно убираю ботинок с его рожи: — Валяйся здесь, придурок, — перспектива тащить его на руках в парк меня не радует, ко всему прочему, я ему верю и где-то в глубине души, хочу, чтобы этот идиот уполз до того, как Ролли вернется отрезать ему уши, — сейчас проверим врешь ты или нет. — Пацаны, не бросайте меня здесь одного, — пищит он чуть громче. — Не бросим, — обещаю я, — если ты нам лапши навешал — вернемся и посадим твою тупую башку на забор у парка. Если нет, — так уж и быть, допинаем до больницы. До парка рукой подать, и даже если Тедди нас надул, мы с легкостью нагоним его у какой-нибудь закрытой лавки. Улицы здесь — одно удовольствие: сплошь тупики и безучастные витрины, закрытых на ночь, магазинов. На все уходит не больше пяти минут. По свежевырытой яме, ржущей над нами беззубым ртом, понятно, что кто-то выкопал отвертку раньше нас. Глубокая, мать его, ямка, прямо под выбитой досточкой забора, как и описал Тедди. Это невъебенно усложняет нам всем задачу. От злости на меня накатывает мигрень, и теперь все, чего я хочу — это выпить пару волшебных пилюль, нырнуть в спасительную темноту ночи и не вылезать из постели как минимум сутки. Но прежде, предстоит выбить парочку крысиных зубов. Даже если отвертку вырыл не он — только он виноват в том, что мы опоздали. Не нужно было устраивать эту сцену; не нужно было бегать от нас по всему, мать его, Лондону; не нужно было вообще трогать эту гребанную отвертку. Малыш Тедди никогда не казался мне смельчаком, но я все равно испытываю легкое разочарование, когда вижу, что он даже не попытался выползти на дорогу. Остался на том самом месте, где мы его отпинали, как последнее ссыкло. Что ж, если уши ему не нужны, то кто я такой, чтобы ругаться из-за них с Ролли. Эл в переулок не возвращается; остается, как он выразился, на шухере, не переставая меня поражать идиотским страхом перед калекой и его местом обитания; Ролли тащится следом. Я спиной ощущаю его жадный взгляд. Прямо сейчас он рисует в голове свои кровавые наброски, готовится писать картину прямо на этом мокром асфальте. Что ж, я пропускаю его вперед. В конце концов, это ему грозит тюрьма, не мне. Но когда мы почти доходим до цели, сумрак переулка открывает нам удивительную картину, и руки у нас опускаются синхронно. — Вау… — восторженно выдыхает Ролли, и тут я с ним полностью согласен. Вау… Бездыханное тело крысеныша мирно покоится в собственной луже крови, а из его опустевших глазниц торчит наша отвертка. 1 Ливер - футбольный клуб Ливерпуль. Красные дьяволы - Манчестер. 2 Бон - скин на сленге футбольных фанатов