Чужое небо

— Панки всех нас порешат, — сухо констатирует факт Ролли и изящно откидывает светло-русую прядь, упавшую на глаза. Наша берлога не похожа на неприступную крепость, и при желании ее можно взять одним точным ударом ноги в дверь. Поэтому рассиживаться времени нет. — Не порешат, если сами притащим им убийцу. Я вовсе не стараюсь его успокоить, но Ролли и не волнуется. Он вообще редко о чем-то беспокоится. Думать и беспокоиться за всех — обычно моя задача. И я не преувеличиваю свои умственные способности. Из всей нашей кодлы я единственный окончил школу. Эла выперли за неуспеваемость; Ролли — за то, что поджег тачку учителя истории. И если бы я не задержал старого козла, Ролли поджег бы его вместе с тачкой. И вместо двухмесячного отдыха в психушке, мотал бы срок в колонии для несовершеннолетних. — Даже если ты заставишь того парня сознаться, никто не поверит, что он на это способен, — Ролли уныло смотрит на полупустую бутылку джина, и мне кажется, что в ней он видит, как нас всех топят одного за другим. Наверное, было бы прикольно утонуть в джине, а не в лондонской канализации. — Я и не говорю, что это был он, — скалюсь я и пихаю в кожаную куртку карманный фонарик. Откровенно говоря, я и сам не верю в то, что парень мог успеть вырыть отвертку раньше нас и заколоть ею Тедди до нашего возвращения. Даже если он никакой не слепой. — Но он единственный мог что-то слышать. Ко всему прочему, мы точно не знаем на что он способен. — Ты берешь с собой фонарь? С ума сошел? — подает голос Эл, — а если он тебя заметит? — Эл, твоя тупость поражает до глубины души, он — слепой, — объясняю я и беру, на всякий случай, нож побольше. Не потому что боюсь слепого парня, а потому что панки наверняка объявили на нас охоту. Бритоголовые друзья Ролли ворвались в наше логово с первыми лучами солнца, чтобы предупредить своего немецкого дружка о том, что Тедди собирается нас наебать. Мы сказали им большое спасибо за важную, а главное такую “своевременную” информацию и выпроводили вон, радуясь тому, что слух о безвременной кончине крысеныша еще не добрался до района скинов. Жаль, конечно, что они не пришли к нам раньше и не предотвратили столь печальный исход, но, по крайней мере, немного прояснили ситуацию. Как оказалось, Тедди кинул нас еще задолго до того, как спер отвертку. Украденный инструмент был какой-то идиотской проверкой на его верность. Идиот Тедди должен был выкрасть что-то дохрена важное из старой банды, чтобы перейти в другую. Теперь же за малыша Тедди захочет отомстить весь Гарнетт. Не думаю, что он сильно запал кому-то в душу, просто здесь так принято. Ко всему прочему, когда на нас повесят трупак легавые — всего лишь вопрос времени. Каждый бомж Гарнетта может подтвердить, что именно наша кодла гнала Тедди до переулка, а на то, чтобы установить чем именно его порешили уйдет один день, не больше. И вот тогда Ролли точно схватят за задницу, а потом и всех нас. Идиотская отвертка лежит на журнальном столике, и теперь я не уверен, хорошая ли это была идея выдернуть ее из пустых глазниц Тедди. Официально это дом Эла. Это его богатенькие предки купили сынишке уютную конуру, чтобы не видеть его рожу. Но обыск могут устроить и у моих предков, которых лично я уже не видел лет пять. Я бы многое отдал, чтобы лицезреть их удивленные рожи. Вывернутые на пол вещи и следы грязных полицейских ботинок на персидском ковре в гостиной — эта именно та весточка от сына, которую они заслужили. — Говорят, когда Слепой въехал в тот дом, все его жители начали слепнуть и умирать один за другим, — с благоговейным страхом говорит Эл. — Какие жители? В этом доме еще до войны жили одни наркоманы и бомжи, Эл, — цедит Ролли. — Да? И куда они делись? — Ты видел вообще этот дом? Там дыры в стенах, крыша обвалилась, пол прогнил. Дверь в подъезд, по ходу, вообще единственная там дверь и та держится на чистой магии. Я еще пиздюком мелким там играл и уже дальше второго этажа не мог забраться — лестница нахрен обвалилась. — Но он ведь там живет, — не унимается Эл, и я чувствую, что если не съебусь отсюда, у меня опять разыграется мигрень, которая чуть не прикончила меня за эту ночь. — Слепого уродца наверняка наебал риэлтор, продал ему квартиру на первом этаже и сказал, что у него соседи просто очень тихие, — отвечает Ролли с такой уверенной рожей, словно этим риэлтором был он сам. — Это все бред, Эл, сказки для тупых детей, — устало прерываю их спор я. — Слепнут и умирают, — упрямо говорит он голосом столетнего мудреца и обиженно пялится на ржущего Ролли. Я натягиваю капюшон, застегиваю кожанку и еще раз напоминаю своим пиздюкам не высовываться. Сейчас тот самый случай, когда нам лучше сидеть тихо и ходить по одному, не привлекая внимания. Улицы Лондона я знаю, как свои пять пальцев, но все равно лучше ориентируюсь в темное время суток. День — не наше время. Все кажется немного нереальным: толпы мамаш и детей, снующих туда-сюда; гудки машин и визг тормозов, сливаются в единый шум, от которого закладывает уши; торгаши пытаются впихнуть мне всякую чушь вроде хот-дога и цветов для моей мифической девушки. Кажется, куда не шагни — тебя снесет волной дневного хаоса, и я начинаю дико скучать по ночной жизни Лондона. И даже размалеванные рожи панков кажутся мне не такими опасными, как рожи уставших мамаш, готовых прикончить пилкой для ногтей любого пиздюка, оказавшегося на пути их колясок. Переулок Слепого является для меня спасительным островом, среди бушующего моря, и я высаживаюсь на него с облегченным вздохом. Днем здесь также тихо, как и ночью. На часах всего полдень, а от трупа Тедди уже не осталось и следа. Нет никаких черно-желтых лент или, обведенного мелом, силуэта. Нет ничего. Это и радует и напрягает одновременно. Может, он и не умер, а его пустые глазницы нарисовал мне мой спекшийся из-за мигрени мозг? Крошечный закрытый двор опустевшей многоэтажки встречает меня подозрительной тишиной и смотрит пустыми выбитыми окнами. Они напоминают мне посмертное выражение лица Тедди, и я бы рад отвернуться, но окна окружают меня со всех сторон. Я сажусь на единственную скамейку, утопающую в, нестриженной годами, зелени, закуриваю и собираюсь с мыслями. Кажется, стены многоэтажки сжимаются, наклоняются надо мной, как любопытные дети; ждут от меня сказку. Атмосфера двора действительно располагает к внутренним монологам или я просто тяну время, точно не зная, как именно собираюсь разговорить слепого парня. Я курю одну сигарету за другой и растворяюсь в зелени скамейки; становлюсь одним целым с окружающим меня фоном. Слепой парень не появляется, но я умею ждать. Делать вид, что я часть интерьера — моя суперспособность, которой я овладел в совершенстве еще в детстве. Единственная опасность — если оставаться наедине с собой слишком долго, всегда происходит одно и то же: от скуки ты случайно забредаешь в те уголки своего внутреннего мира, в которые лучше не забредать. Особенно, когда ты один и у тебя в кармане лежит нож. Когда мысли заедает на острие ножа, и ты уже практически чувствуешь, как сталь холодит кожу — нужно вставать и идти. Не важно куда, главное выветрить из головы желание проткнуть себя чем-нибудь. Но уйти я не могу. Я должен дождаться слепого парня, потому что на кону стоит не моя жизнь, а жизнь Ролли. А Ролли не просто часть кодлы, он и тупица Эл — семья. Единственная, что у меня есть. В начальной школе я часто попадал в кабинет директора. Чаще меня там бывал только Ролли. Собственно, именно у дверей в его кабинет мы и подружились. Однажды он выкрал из кабинета биологии очаровательную желтую канарейку и перебил ей крылья камнем на заднем дворе школы, а я отобрал у него кричащую птицу и сломал ему руку. Случайно, как мы оба потом сказали в кабинете директора. На самом деле, я пытался его прикончить, затолкать ему в глотку камень, измазанный кровью и мелкими перьями, и мы оба это знали. Так и началась наша дружба. С обоюдного укрывательства жажды смерти: его — птичьей и моей — человеческой. Когда я ушел из семьи, меня приютил Ролли. Его собственные родители погибли в автокатастрофе, он же — семимесячный пиздюк — выжил. Его бабка, на которую выпала участь воспитания этого ангелочка, считала, что это всевышний спас ее внука, а когда внук немного подрос, начала считать, что к спасению руку приложил все же дьявол. Так или иначе, никто не был против моего появления в квартире; бабка и слово боялась сказать нашему белобрысому бону. А мне нужна была крыша. Так мы и жили втроем долгих пять лет. Пока нашему дорогому Элу не стукнуло восемнадцать, и предки не подарили ему квартиру, а себе свободу от тяготившего их отпрыска. Собственно, в эту квартирку мы благополучно въехали всего полгода назад, позволив наконец бабке Ролли спокойно доживать свой век. Возможно, предки Эла были бы против такой бандитской коммуны, но, к нашему счастью, за полгода они ни разу не навестили любимого сыночка. От нахлынувших воспоминаний меня наконец отвлекает скрип двери и, вынырнувший из мрака подъезда, силуэт. Я издаю оглушительный свист, от которого парень тут же замирает и вытягивает морду. — День добрый, братец, — кричу я ему, пожалуй, даже слишком громко, — не будешь ли ты столь любезен уделить мне несколько минут? Обычно после такой наигранной любезности мы срезаем чей-то кошелек, но сегодня мне нужно украсть кое-что поважнее — признание. Поэтому играть приходится так хорошо, как никогда. Слепой поворачивает голову точно в мою сторону и изящно опирается о трость. Стань в эту позу любой из нашей кодлы — весь Лондон обоссался бы от смеха, но у парня это выходит так непринужденно и красиво, что я невольно рисую в своем воображении цилиндр и фрак: последние недостающие штрихи его образа. В свете дня я наконец вижу его утонченные черты лица; тонкие губы и один слегка приподнятый уголок; его черные, как смола, волосы собраны в аккуратный хвост. Он обладает космической красотой, и она так сильно меня затягивает, что я не сразу собираюсь с мыслями. — Чем я могу помочь? — его голос, тихий и бархатный, спускает меня на землю, и я резко вскакиваю на ноги, на ходу стряхивая с брюк и куртки пепел. Нас разделяет несколько шагов, и от меня не ускользает тот факт, что внешне я, вероятно, его полная противоположность. Чувствую себя коренастым орком, повстречавшим очаровательного эльфа. — Вчера ночью в твоем дворе кое-что произошло, — я немного нервно провожу ладонью по своему коротко стриженному черепу. Не то чтобы я хочу влиться в тусовку бонов, просто с детства ненавижу свои рыжие патлы, да и с длиной в три миллиметра жить как-то проще: как минимум в драке никто не оттягает тебя за волосы, как какую-то девку. — Может, ты слышал что-то странное? Крики, например? Я стараюсь быть максимально вежливым; впервые искренне не хочу зря напугать человека, а в ответ неожиданно получаю злое ехидство. — Ты хочешь знать, слышал ли я, как ты обрабатывал паренька в переулке? Космическая красота становится неприветливой, полной скрытых опасностей, и я перестаю стараться ей понравиться. — Мне похер слышал ли ты, что делал я, умник, мне нужно знать, что было после того, как я ушел. — После того, как ты ушел, твой друг замолчал и наконец стало очень тихо, — улыбается он. — Любишь тишину значит? — его улыбка кажется мне совершенно неуместной, ведь я показываю ему свое истинное лицо: озлобленное лицо лондонской шпаны. Никто не дарит нам улыбок. — А когда твою рожу возят по асфальту тебе нравится? Парень спокойно пожимает плечами: — Никогда не пробовал. — Сейчас попробуешь, если не начнешь говорить. Что-то мне подсказывает, что ты из своей конуры слышишь все, что происходит в этом переулке. — Это верно, — соглашается раздражающий меня эльф и заговорчески подается вперед, — про вашу потерянную вещицу я тоже слышал. Хотя ее уже нельзя назвать потерянной, вы ведь ее нашли. Теперь я напрягаюсь по-настоящему. О том, что отвертка торчала из глазниц Тедди вслух никто не говорил. Найдя отвертку, мы вообще ни о чем не говорили, пока не добрались до дома. Что тут скажешь, мы были под большим впечатлением. — А ты точно слепой? — я решаю проверить свое главное подозрение и бесцеремонно срываю с его лица очки. А затем завороженно наблюдаю за молочной пеленой удивительно больших глаз. На меня смотрит само сердце туманного Альбиона. Кажется, оно хранит в себе так много: не только целый город — целый мир. Я не могу от него оторваться; проходит несколько секунд, минут, а, может, несколько жизней, и молочная дымка выходит за четкие границы густых ресниц, тянется ко мне и обволакивает. — Так что, ударишь калеку? — спрашивает он и осторожно забирает очки. Наваждение исчезает, когда я чувствую мимолетное прикосновение к моим рукам. Его ледяные пальцы напоминают холод острого лезвия, от которого меня бросает в дрожь. — Просто скажи, блин, знаешь ли ты, что случилось в этом долбаном переулке? — Твой друг наглотался ядовитой воды и внутри него завелись паразиты. Они забрались в его сердце, в его голову, нашептывали ему плохие идеи и жрали его изнутри. Если дать им волю, финал будет один: они размножатся и их станет слишком много, а когда они начнут рваться наружу, ты захлебнешься. — Ага, супер, — я ни хера не понял, и даже не делаю вид, что пытался понять этот бред. — Красиво сказал. У пиздюка вырезали глаза, ты в курсе? Тебя это, вроде как, должно растрогать. — Потому что я слепой? Да, блять, потому что ты слепой — хочу сказать я, но меня перебивает собственное имя, эхом отлетающее от стен переулка. Нам навстречу движется мое кармическое наказание: три панка с петушиными гребнями-ирокезами, поставленными вверх дешевым пивом. — Тебе лучше валить домой, — быстро говорю я Слепому и нащупываю в кармане нож. — Поговорим потом. — Точно не нужна помощь? — участливо спрашивает он, и я реально не понимаю стебется он или говорит серьезно. — Ты еще и глухой? — визгливые голоса панков не звучат дружелюбно, и его спокойствие не укладывается у меня в голове. — Пиздуй домой, если не хочешь споткнуться и упасть на нож. Он улыбается так широко, словно я действительно говорю что-то смешное. Но времени смотреть на его рожу и провожать его до двери квартиры у меня нет. Поэтому я искренне надеюсь на его адекватность, хотя после его слов не сильно в нее верю, и иду навстречу голосам. Мы встречаемся с ними ровно в центре переулка, на том самом месте, где не так давно, я играл роль охотника, а не жертвы. Очень хочется спросить, чем им так приглянулся Тедди, но если я первый начну про него говорить — тут же проиграю, не сделав ни единого хода. — Кук, дружище, ты к нам зачастил, — длинный и худой парень по кличке Дирк, обнажает ряд неровных, крупных зубов, — если тебе здесь так нравится, обратился бы ко мне — я провел бы тебе экскурсию. Черт. Наигранное дружелюбие — верный признак того, что у тебя хотят срезать кошелек или вспороть брюхо, уж я-то знаю. — Я уже ухожу, Дирк, — улыбаюсь я и пытаюсь обойти троицу, но его ручной бугай с ярко-зелеными волосами преграждает мне путь. — Куда ты так спешишь? — в руках Дирка появляется изящный ножик, в честь которого ему и дали его кличку. Знаменитый шотландский кортик, доставшийся ему еще от деда, смотрится великолепно. Пожалуй, зубочистка-бабочка, что я сжимаю в своем кармане, не имеет никаких шансов против этого длинного, тонкого лезвия. — Дела, дела, — виновато улыбаюсь я, — очень много дел. — Что, даже не поболтаешь с друзьями? Я так очарован, прыгающим из одной ладони в другую, кортиком, что не замечаю, как один из моих так называемых “друзей” подлетает справа и бьет меня ногой в печень. В этом переулке вершится самое быстрое кармическое наказание — прошло не больше суток, а я уже складываюсь пополам. Но, в отличие от Тедди, еще стою на ногах. Бабочка из моего кармана наконец расправляет крылья, и я вытягиваю вперед руку, отгоняя от себя назойливого зеленоволосого парня. — Как-то не очень по-дружески, — выдыхаю я и готовлюсь к следующему выпаду. — Разве? — так искренне удивляется Дирк, что хочется спросить, не подумывал ли он об актерской карьере, — а мне казалось ты любишь метелить своих корешей на нашей территории. — Если ты про одну крысу, то мы с ней не кореша. Свои раны я героически не считаю, но совершенно точно успеваю царапнуть предплечье зеленоволосого; заехать ногой по колену Дирка; хорошенько вмазать кулаком по челюсти незнакомого мне панка; потерять в грязи переулка свою верную бабочку и в расстроенных чувствах сломать нос кому-то из “друзей”, прежде чем меня наконец валят на землю и придавливают тяжелым осознанием поверженности и ботинком нашего всеми любимого бренда STEEL. Довольный зеленый гоблин выдавливает из моей груди последние остатки воздуха, а в мой подбородок утыкается нос ботинка. Он подмигивает металлическим глазом: такое бывает, если использовать эти ботинки по назначению слишком часто — толстая кожа обуви стирается, и из носа стилов игриво выглядывает их фирменная металлическая вставка. — Где Тедди, ублюдок? — склоняется надо мной Дирк и мне, ей-богу, становится смешно. Что там отвечал на мой вопрос Тедди? — Я его не брал, Дирк, клянусь, — я давлюсь смехом, и от моей веселой рожи, все их рожи резко становятся чересчур серьезными. Очень хочется объяснить им свое поведение, рассказать о карме и все такое, но все мои мудрые мысли запихивают мне обратно в глотку грязной подошвой говнодава. Рот тут же наполняется кровью и я захожусь в кашле, едва не захлебываясь собственной кровью. В какой момент должен появиться слепой парень? Я так уверен в том, что он появится, что всматриваюсь в конец переулка; высматриваю его в городских джунглях, виднеющихся в арке, совершенно забывая о том, что сам, не так давно, попрощался с ним в другой стороне. Похоже, парни немного перестарались, когда пинали меня по голове. — Тедди должен был прийти к нам еще вчера, — вежливо поясняет мне Дирк, как будто мне не насрать, — но не пришел. — Наверное, дорожку к вашей помойке не смог разглядеть, — я задумчиво провожу языком по зубам. Кажется, мой клык хочет меня кинуть. — Это что еще значит? — кто-то снова пинает меня в печень, и вместо пояснения я долго и надрывно харкаю кровью на грязный асфальт. Может, булькающие звуки, которые издает мой нос, — это тот ответ, что они от меня ждут? Я на их территории и пинать меня могут до утра, а на дворе еще даже не вечер. Но всему ведь есть предел, и мои ребра уже кричат о том, что пора завязывать. — Сдох ваш Тедди, — лаю я и скалюсь на них кровавой улыбкой, — кто-то вырезал ему глазенки прямо в этом переулке. Панки выглядят уморительно озадаченно; мне кажется, я слышу, как в их головах начинают работать ржавые шестеренки. Они так сильно зависли, что я даже умудряюсь встать на ноги. Правда мой подъем стоит мне нечеловеческих усилий. — Я не знаю, кто его порешил, но, если вы узнаете, обязательно передайте ему спасибо. Наступает такое гнетущее молчание, что я начинаю жалеть о своих словах. На рожах панков читается истинная скорбь. Наверное, я стоял бы с такой же миной, если бы кто-нибудь рассказал мне о безвременной кончине Ролли или Эла. Это удивляет и пугает одновременно: все же Тедди был им не чужим. И как я умудрился проебать этот момент? Грех не воспользоваться их замешательством, и я ковыляю навстречу свету, цепляясь за стену и не сильно веря в благоприятный исход своего побега — у Тедди ведь тоже не получилось от нас уйти. Вдруг кто-то приобнимает меня за талию, и я не поворачивая головы иду дальше — едва ли кто-то из панков решил подставить мне свое плечо, чтобы я мог на него опереться. — Спроси у Тедди сам, кто его прикончил, ладно? — шепчет на ухо ласковый голос Дирка, и мой бок резко пронзает адская боль. Сталь проворачивается у меня внутри и, кажется, выходит из моего брюха целую вечность. Длинный, изящный кортик на деле такой же эффективный, как и на первый взгляд. Всегда хотел себе такой, жаль, что оказался он не в моих руках, а в моей бочине. Панки тут же разбегаются, как крысы, оставляя меня наедине с моей болью и каким-то обостренным чувством несправедливости. Мне кажется, что кто-то на небе серьезно ошибся, когда меня проткнули. Я ведь не должен сдохнуть так глупо, так рано. Не должен сдохнуть также нелепо, как Тедди. Я медленно сползаю по стене и усаживаюсь в собственную лужу крови. Не думал, что перед смертью я буду вспоминать именно крысеныша Тедди. Наверное, ему было пиздец как страшно умирать в этом обоссаном переулке. Мир постепенно теряет свои краски и сжимается до одной маленькой точки — она сосредоточена в моем, горящем адским пламенем, боку. Меня не обведут белым мелом; не закроют от любопытных глаз черно-желтой лентой; мои предки даже не узнают, что я умер и не скажут друг другу за завтраком: “Мы знали, что так он и закончит, тупой ублюдок”. От меня, как и от Тедди, не останется ничего. И это чувство меня не пугает, а даже радует, что ли. Меньше всего мне хочется оставаться частью этого ебучего города. Испариться — было бы лучшим вариантом. Сознание рассыпается, а тени переулка подползают ко мне со всех сторон. Они жадно глотают последние краски, заполняя собой сожранные куски. Теперь вокруг меня одна лишь спасительная темнота, и я чувствую, как голова ударяется об асфальт, а потом наконец не чувствую ничего.