Чужое небо

Я бреду по ночному Лондону, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух. Силы, которых и без того было мало, иссякают с поразительной скоростью. Чувствую себя решетом, сквозь которое вытекают жизненные соки. Я проспал почти сутки и все равно не пришел в норму. Но несмотря на ужасную сонливость, мое сердце колотится с такой скоростью, что кажется, вот-вот споткнется и больше не заработает. Сколько крови я потерял? Перед глазами пляшут черные точки; они напоминают мне мерцающий в воздухе пепел; кажется, Лондон горит, и, судя по всему, только холодный пот, которым я усиленно обливаюсь, не дает мне гореть вместе с ним. Быть может, мой организм стремится не к выздоровлению, а держит курс на кладбище? Ноги сами знают, где можно остановиться передохнуть и несут меня к горящей бочке, сияющей для меня под высоким мостом. Эти бочки — настоящие звезды, для такого путника, как я. Мне всегда было интересно, кто их зажигает, а теперь я уверен, что это делают сами улицы. Они созывают нас, своих несчастных детей, и мы все слетаемся на их свет. Мне не приходится расталкивать шпану, чтобы подойти к огню ближе, дети сами расступаются, чувствуют боль, сочащуюся сквозь мою смертельно-бледную кожу. Невысокая девушка в огромной черной байке, протягивает мне бутылку, и я молча киваю ей, с благодарностью принимая угощение. В конце концов, как бы мы не разбивались на острые осколки слоев и групп по интересам, все мы дети одной матери. Всех нас воспитала улица. До дома Слепого мне остается пара кварталов, и я все еще не понимаю, чего хочу больше: найти Тедди и выбраться из его дома незамеченным или все же попасть в его лапы. Я делаю глубокий глоток и передаю непонятное пойло, похожее на дешевое вино, дальше по кругу. Мне грустно улыбается десяток моих безымянных братьев и сестер, и никто из них не собирается избить меня, ограбить или сдать легавым. Улица — строгая мать, но честная. Она редко показывает любовь или ласку, но дарит нечто большее — она учить выживать. Но заслужить ее доверие не так просто. Даже если твои кровные родители сами вышвырнули тебя из дома, для местной шпаны ты все равно будешь маменькиным сыночком, пока улица сама не признает в тебе собственное дитя. Я только сейчас понимаю, что многие новенькие слишком спешат стать нашей частью, слишком жаждут признания матери. Улица — жестокая мать. Все ее дети отмечены клеймом насилия, и запах жженой плоти исходит не из горящей бочки, он исходит от нас. *** Этой ночью в пустых глазницах дома не читается любопытство. Он смотрит на меня строго, даже с упреком, словно точно знает зачем я пришел. Чудовище, выложенное из камня могильного цвета, хранит в своем чреве секреты, и мне нужно вспороть его брюхо, чтобы вытащить их наружу. Знают ли улицы Лондона, что странный дом поглотил их ребенка? На этот раз я взял фонарь побольше. Я его даже не спер, мне тупо не хватило на это сил, пришлось выложить кучу бабок. Внушительный вес инструмента придает мне даже больше уверенности, чем действительно большой освещенный участок — уверен, что этим фонариком я смогу при необходимости забить кого-нибудь до смерти. Я осторожно прохожу на лестничную клетку подъезда и поднимаюсь на второй этаж; стараюсь как можно быстрее убраться с первого, который облюбовал сам Слепой. Его комната находится прямо у входа, как пост охраны, и я не сильно верю, что смогу пройти мимо, оставшись незамеченным. Но, к моему облегчению, за мной никто не гонится. Дом настороженно наблюдает, но молчит, и я стараюсь не шуметь. Второй этаж напоминает мне бесконечно длинную кишку. Даже луч моего новомодного фонаря не добирается до ее конца, его проглатывает тьма, и я рад, что голос, который звал меня, был гораздо ближе ко входу. Перспектива тащиться так глубоко в чрево дома меня не прельщает. Страшно представить в каком году возвели это здание. Со всех стен давно слезли выгоревшие обои; они валяются под ногами и напоминают старую змеиную кожу, идти по такой бесшумно — нереально. Приходится замереть и прислушаться к звенящей тишине. — Тедди? — шепчу я и осматриваю стены. Если в доме когда-то и были двери, то их сняли вместе с окнами. Те части коридора, что я умудряюсь осветить, похожи на рот с выбитыми зубами. — Тедди? — зову я чуть громче и тащусь в ближайшую дыру в стене. Наверное, не стоило ассоциировать дом с живым организмом, теперь меня не покидает стойкое ощущение того, что каменный монстр меня сожрет. В углу комнаты виднеется чья-то сгорбленная спина. Она содрогается в беззвучном рыдании, и мне очень хочется бросить это дело, но спина кажется слишком знакомой. — Эй, — осторожно зову я, и костлявые плечи замирают. — Кто здесь? — тощая фигура поворачивается ко мне и вытягивает руки вперед. Уже по голосу я узнаю Тедди, он поднимает на меня свое зареванное лицо, и я испытываю неожиданное облегчение: во-первых, я рад, что мои поиски окончились так быстро, во-вторых, его грязное лицо больше не украшают пустые глазницы, хотя его странный немигающий взгляд, устремленный сквозь меня, настораживает. Растопыренные пальцы Тедди плавно разрезают воздух, и я отступаю, не желая быть пойманным. — Кук, это ты? — Я, Тедди, — я пячусь к двери, но малыш Тедди двигается настолько неуверенно — пару раз неуклюже спотыкается и чуть не падает — что я виновато замираю, — как ты здесь оказался? — Как и все мы, — его лицо озаряет сумасшедшая улыбка от которой мне становится плохо, — он нас сюда привел. — Слепой? — Тедди мычит мне в ответ что-то нечленораздельное и нервно дергает плечом, а я не могу оторвать взгляда от его ноги с торчащей костью, что он волочит за собой. — Почему ты просто не уйдешь? Все двери открыты. — Правда? — радостно пищит Тедди, — а я не могу найти выход, Кук. Я уже знаю наизусть каждый кирпич этой комнаты. — Он издает нервный смешок и вертит головой, не опуская рук; пытается определить откуда слышится мой голос, и я наконец понимаю, что Тедди все же ничего не видит. — Ты здесь не один? Слышал еще кого-нибудь? — О дааа, — истерично тянет Тедди, — иногда мне кажется, что я оглохну, когда мы все начинаем орать. — Приходится спросить себя, точно ли я хочу знать, почему они орут, прежде чем задавать уточняющий вопрос, но Тедди меня опережает: — ну, когда он начинает выедать нас по крошечным кусочкам. — Ладно, Тедди, это уже не смешно. Опусти руки, я выведу тебя. Я жду, когда Тедди выполнит мою просьбу, потому что мне совсем не хочется ощущать на себе цепкие прикосновения его крючковатых пальцев. Когда малыш Тедди наконец сдается и застывает, как вылепленная из воска статуя, я осторожно беру его за плечо. Кажется, жизнь окончательно теряет для меня всякий смысл, пока мы вместе идем к выходу. Его сломанная нога, оставляет на грязном полу широкую полоску, и очень хочется, чтобы меня стерли из летописи мира также легко и просто, как эту грязь под нашими ногами. Для нас двоих выход слишком узкий, поэтому, когда до него остается меньше шага, я останавливаюсь и осторожно направляю Тедди вперед. Но он замирает и снова вытягивает руки. — Куда дальше, Кук? — взволнованно спрашивает он и водит ладонями по воздуху, как какой-то как выбеленный гримом мим. — Вперед, — терпеливо объясняю я. — Но впереди стена, — голос Тедди вздрагивает, и его нервозность передается мне. — Тедди, завязывай ломать комедию, — я начинаю терять терпение, и только моя, внезапно проснувшаяся, совесть не позволяет мне тащить его силой. — Думаешь это смешно? — ноет Тедди. Я обхожу его и выбираюсь в коридор. Лицо Тедди, грязное и зареванное, искажает гримаса злости, и я в полном недоумении продолжаю смотреть на этого идиота с вытянутыми руками. — Ты не можешь сделать один ебаный шаг, Тедди? В ответ он угрюмо молчит, а из его глаз опять начинают литься крупные слезы. Они бороздят его грязное лицо, и я искренне не понимаю в чем дело. — Ты такой же, как этот придурок Ролли, — наконец шипит Тедди и опускает руки, — он с тобой, да? Давится, наверное, от смеха. Вам мало того, что вы сделали, вы пришли еще и поиздеваться? Вы совсем больные? Мне очень хочется поскорее с этим покончить, поэтому я хватаю его за ворот рубашки и со всей силы тяну на себя. К моему ужасу, его лицо действительно натыкается на какое-то невидимое препятствие. Его нос громко хрустит, и мы одновременно отшатываемся друг от друга. Тедди валится на землю, и комнату наполняет комнату диким протяжным воем, от которого у меня кровь стынет в жилах. За моей спиной раздается похожий вопль, и я в ужасе оборачиваюсь, на ходу раскрывая бабочку, что дал мне в дорогу Эл. Бок отзывается острой болью и делает меня самой уязвимой добычей на свете, но на меня никто не нападает. Напротив комнаты Тедди, в таком же дверном проеме, стоит заросший старик и меланхолично бьется головой о невидимую стену, подбадривая себя громкими выкриками. Вопль оживает. Его подхватывает соседняя комната, с невидимым мне жильцом, и вопль стремительно уносится дальше, заполняя собой все пространство коридора. Протяжный вой Тедди, превращается в закладывающий уши, рев. Он обретает плотность, и я начинаю в нем задыхаться. Я вынужден капитулировать, но вместо того, чтобы направиться к выходу, я спешу в комнату Слепого, и не сразу замечаю, как быстро стихают все звуки, стоит мне коснуться ручки двери, ведущей в его комнатку. *** Фонарь немного дрожит в моих руках и не слушает, но я сразу нахожу хозяина дома — он стоит в центре комнаты, его длинные тощие руки лежат по швам, а сам он выглядим немного поникшим. Но, когда я переступаю порог, на его лице появляется легкая ухмылка. В этот раз она прибавляет мне смелости. — Что за херня? — я почти кричу, от чего Слепой морщится, и я невольно начинаю говорить тише. — Я вообще, блять, не понимаю, что у тебя здесь происходит! Кто все эти люди и почему я не могу вытащить Тедди? Слепой отходит к столу, изящным жестом руки предлагая проходить в комнату, и я повинуюсь. — Не обращай внимания на этих людей, все они здесь по своей воле. Как и Тедди. И он не уйдет, пока не выполнит условия нашей сделки. — Какой сделки? — Самой честной, на мой взгляд. Я предлагаю им искренне покаяться, в обмен на любое желание. Мне даже не хочется продолжать этот диалог. Складывается впечатление, что все в этом доме сошли с ума и играют в какую-то понятную только им игру. Но я все же нахожу в себе силы. Ради несчастного Тедди, который застрял здесь по моей вине. — Слушай, у меня правда нет сил и желания слушать этот бред. Я просто заберу своего кореша и уйду, ладно? Просто скажи, как ему перешагнуть порог своей комнаты. — Никак, — устало объясняет Слепой, — Тедди держит его тьма, и пока она питает этот дом, дверь будет стоять. Кстати, сделать ее невидимой было моей идеей. Правда, Тедди, к сожалению, не может оценить шутку в полной мере, потому что я случайно повредил его глаза. Но разве это не смешно: двери открыты, окон нет, но никто не может выйти. — Нет, — коротко лаю я и зажмуриваюсь. Картинка вокруг немного плывет и теряет свою четкость. — Зачем это все? — Если от этого тебе станет легче, ты и сам можешь придумать сакральный смысл этого всего, если немного пораскинешь мозгами, — гротескно улыбается Слепой и садится на стол. Он упирается ногами в пол и аккуратно сцепляет пальцы в замок. — Сакральный смысл? У вас тут секта? — Я предпочитаю оставаться на ногах и подхожу к нему чуть ближе. Если я вытяну руку, смогу коснуться его лица. — Нет же, здесь никому не поклоняются, здесь отдают долги. Правда за всю мою жизнь никто так ни разу мне его не вернул. Казалось бы, что мешает человеку, так долго находясь в одиночестве, успокоиться и отпустить все свои грешные помыслы. Но все мои гости только множат свою ярость. Я даю этим бедолагам шанс стать лучше, но никто из них не справляется. Весело, правда? — Нет. Это, блять, вообще не весело. — В моем голосе уже слышатся истеричные нотки, и Слепой, похоже, улавливает их тоже, пытается перевести тему. — Ты вообще улыбаешься, Кук? Похоже, солнце высосало из тебя всю радость, когда тебя целовало. — Как банально, скажи еще, что у меня нет души, потому что я рыжий, — где-то на поверхности плещется вопрос “откуда тебе известно, какого цвета мои патлы”, но в глубине подсознания я, кажется, уже знаю ответ или он просто не имеет уже никакого смысла. — Нет, душа у тебя есть. Она как птица в клетке, рвется наружу. Почему ты так сильно хочешь умереть? — Умереть? С чего ты это взял? — Твоя рана не затягивается, долго ты не протянешь, но ты не пошел в больницу, ты пришел сюда. Ты разве не чувствуешь, сколько опасности таит в себе это место? Ты уже наткнулся здесь на труп и сам им чуть не стал. Ты ведь мог уйти, знаешь же, что со мной что-то не так, а теперь даже не сможешь убежать, если придется бегать. — От слепого я как-нибудь убегу, — скорее пытаюсь пошутить я, и получаю в награду тихий шелест. — Ты ищешь тьму, всегда искал. Еще в детстве свыкся с мыслью, что ты ее часть, несмотря на то, что это родители определили ваши с Магнусом роли. И вот, ты наконец нашел ее чистую концентрацию. Что теперь? Очень хочется сказать, что мне все видится в другом цвете, и что он для меня молочно-белый, но никак не черный. — Я пришел не за тьмой и не за смертью, я пришел, чтобы забрать Тедди. — Все же боюсь, это невозможно. Милый паренек уже нашел себе последнее пристанище, — категорично заявляет Слепой, — ты, кстати, тоже можешь здесь его найти, если будешь разгуливать по моим клеткам так свободно. — Но почему он там оказался? Зачем ему какая-то сделка? Чем тебя мог заинтересовать этот мелкий пиздюк? Он даже в драки не лез никогда, всегда только путался под нашими ногами. Да, он украл у Ролли отвертку, но и тот ее не купил. — Слова льются из меня неудержимым потоком, и Слепой повторяет свой очаровательный жест — медленно поднимает руку и на одно, едва уловимое мгновение, накрывает мои губы тонкими, холодными пальцами. Я покорно замолкаю. — Как я уже говорил, Тедди не справился со своей завистью и захлебнулся. Зависть — это чистый яд, он ничего не лечит, только разъедает. И не такой уж он и безобидный, знал бы ты, что он пожелал взамен. Забрать чужую жизнь для него стало важнее, чем сохранить собственную. — Он завидовал мне? — меня это поражает до глубины души, но Слепой живо спускает меня с небес на землю. — Тебе? С чего бы это? — Слепой смеется чуть громче, и мне на самом деле становится неловко. Действительно, что в моей роже или в моей жизни может вызвать зависть, — он завидовал твоему дружку. Ролли, кажется. Откровенно говоря, он его боготворил. А от любви до ненависти, как говорится, один шаг. — Любви? Он что, был в него влюблен? — Мне конечно нравится то, что ты готов всему в этом мире удивляться, но, честно говоря, я считал, что ты-то точно не должен так остро реагировать на чьи-то чувства к собственному полу. — Рука Слепого медленно ползет по деревянной плоскости стола, пока наконец не цапает измятую пачку сигарет. Тонкие пальцы мнут ее еще сильнее и выуживают сигарету, я же все это время борюсь с нахлынувшими на меня эмоциями. — Или у тебя настолько глубокие проблемы с принятием себя? А если я скажу, что я не совсем человек, а, стало быть, не совсем мужчина, в обычном понимании, тебе станет легче? — Слепой откровенно надо мной потешается, и я не понимаю, почему еще не пытаюсь пробить его изящной головой эту облезлую стену. — Ты точно нездоров, — наконец хриплю я, — тебе нужно лечиться. — Хорошо, давай не будем сейчас о твоей ориентации. Поговорим вот о чем: Тедди освободить у тебя не вышло, но ко мне ты зачем спустился, не логичней бы было вызвать полицейских? — расслабленно уточняет он, искренне наслаждаясь моим замешательством. — Пришел стереть с твоей рожи эту глупую улыбку, — уже привычно обороняюсь я и тут же об этом жалею. — Так стирай, чего ты ждешь? — Слепой улыбается еще шире и выпускает едкий дым прямо мне в лицо. — Ты ведь знаешь, где я стою, неужели сложно дымить в другую сторону? — злость накатывает на меня волнами, но вместо того, чтобы отойти, я жадно глотаю ядовитый дым, находя в этом что-то невьебенно важное. Если бы я мог, я бы проглотил его целиком, вместе с дымящимся окурком в изящных пальцах. Очень хочется, чтобы этот уродец исчез, но хоронить его и хранить я хочу только внутри себя. От собственных мыслей начинает мутить, но я убеждаю себя, что это из-за его самодовольной рожи. Можно подумать я в любви ему признался, вроде же только в том, что собираюсь выбить из него мозги. Он молча курит, ждет ответа на свой вопрос. Мне же не хочется снова повторять то, что я не хотел говорить и в первый раз. — Ты выкопал отвертку, — не спрашиваю, а утверждаю, и он медленно кивает. — Хотел, чтобы ты вернулся ко мне за ответами. — Я тут же открываю рот, чтобы уточнить, правильно ли я его понял, но он устало меня опережает: — да, я хотел, чтобы ты вернулся. Не нужно переспрашивать все, что я говорю. — Значит и глаза у Тедди ты вытащил? — Да, — отвечает он, ничуть не смущаясь. — Зачем? — Я хотел посмотреть, как ты выглядишь, — невинно поясняет он и добавляет, — кстати, отличный был ракурс у Тедди — ты казался выше, сильнее, красивее. — Ты их правда жрешь? — Людей? — искренне недоумевает он. — Глаза. — Что за глупости, — тихо хмыкает он, — я же ему их вернул. Людей жрет это место, оно питается их слабостями. Я же просто вынимаю свои глаза и вставляю чужие, когда мне это действительно нужно. Какой исчерпывающий ответ. Большего знать мне не хочется. Но он не затыкается. Продолжает лить в меня эту дичь, хочет, наверное, чтобы я в ней захлебнулся; стал таким же сумасшедшим, как и он. — Я иногда устаю жить под своим черным небом, и мне неудержимо хочется увидеть ваше — эту бездонную синеву. Вставляя себе чужие глаза, я не обретаю зрение, но вижу воспоминания. Поэтому я не часто этим занимаюсь. Люди обычно смотрят не туда, куда бы мне хотелось посмотреть; отворачивают взгляд от действительно прекрасных вещей. За свою короткую жизнь Тедди на небо взглянул всего-то пару раз. Он на свой член смотрел чаще, чем вокруг. Ты — единственное его ценное воспоминание. — Ценное? — становится даже смешно. Слепой тушит сигарету и медленно встает. Между нами один ничтожный шаг и куча вопросов, которые множатся каждый раз, когда он открывает рот. — Собственная ценность удивляет тебя больше, чем моя способность одалживать у людей глаза? — выдыхает он мне в лицо, — интересно… Слепой ласково улыбается и касается ледяными пальцами моего подбородка, осторожно притягивает лицо ближе, и я послушно следую за едва уловимым прикосновением. — Ты видишь целый мир, Кук, но не видишь в нем себя. Как такое возможно? Меня не по-детски колотит озноб, но я все равно не променял бы эти, обжигающие холодом, прикосновения на теплую грелку. Наверное, это прозвучит жалко, но я не помню, чтобы кто-то касался меня вот так. Тактильная часть моей жизни всегда ограничивалась кулаками и пинками. Впрочем, я никогда не стремился что-то в ней поменять. Как верно подметил Слепой, не считал себя частью. Не считал себя достойным любви. — Наверное, чтобы рассмотреть то единственное, что имеет значение, глаза не нужны, — предполагаю я и, кажется, угадываю — Слепой касается лбом моего лба и замирает. — Ты еще можешь уйти, я тебя не держу, — вдруг говорит он, и эти слова почему-то пугают меня больше всех слов, произнесенных в этом доме. — Я останусь, — говорю я слишком поспешно и кусаю губы. Кажется, каждая моя клеточка сейчас смердит отчаянием. — Пока я не отпущу Тедди? — помогает он, и я благодарно мямлю: — Мг, тип того. — Тогда тебе лучше прилечь, — он отстраняется и только после этих слов я понимаю, как мне это необходимо. До постели ему приходится меня вести. Я даже не заметил, когда умудрился выронить фонарик из рук, кажется, все мои конечности отказываются воспринимать импульсы мозга. Когда я наконец ложусь на постель, Слепой садится рядом. Он выжидающе смотрит сквозь меня, и я не нахожу лучше слов, чем собственная исповедь. — Это из-за меня умер Магнус. Это я украл его товар. — Я наконец произношу то, что ело меня так долго и чувствую облегчение. — Я хотел его позлить, напугать; хотел, чтобы он завязал с этим дерьмом. Я не думал, что он все это устроит. — Я знаю, — шепчет Слепой, баюкает меня своим ласковым голосом, — теперь это не имеет значения. Кажется, все теперь не имеет значения. Сознание путается и уплывает, дыхание становится редким и рваным. — Как тебя зовут? — сквозь сон, спрашиваю я. — Уже как-то поздно для имен, — я улавливаю в его голосе печаль, но мне не грустно, — да и, честно говоря, в них нет особого смысла. Теперь есть только ты, я и ничего больше. — Ладно. Мне мое никогда не нравилось. Улица дает нам другие имена. — Забавно, что вы считаете улицу своей матерью, — хмыкает Слепой и накрывает своей ладонью мою, — получается от тебя отказались обе. — Да и насрать, — вполне искренне заявляю я, — хорошо, что улица привела меня сюда. Даже если я подохну в твоей лачуге, я рад, что смогу унести с собой хоть что-то приятное. — Рад, что ты смотришь на это так, — отвечает он и тепло улыбается. — Знаешь, ты похож на полуживую, измученную птицу, которая влетела ко мне в окно и перебила собственные крылья. Я разрываюсь между желанием спасти тебя и закончить твои страдания. Мне кажется, я брежу, и его слова — всего лишь плод моего разлагающегося сознания. — Если бы я предложил тебе сделку, какое бы ты загадал желание? — шепчет он, и я отвечаю, хотя собственные слова кажутся мне бесконечно далекими: — Я бы хотел жить под твоим небом. Я наконец закрываю глаза. Наверное, хочу, чтобы его лицо осталось в памяти именно таким: исполосованным острой нежностью, разрывающей мне сердце. И даже если я больше не проснусь, мне не страшно. Я знаю, что теперь мне будет сниться не лицо моего умершего брата, а успокаивающая молочная пелена его глаз. Я с благодарностью в ней растворяюсь, и вся та боль, что так долго рвала мое тело и душу наконец затихает.