Чужое небо

Разбитое об асфальт сознание приходится собирать по крупицам. Меня окружает беспросветная тьма, и, кажется, самое время поверить в то, что я все же откинулся и попал в ад, но мое тело очень доходчиво объясняет мне, что я все еще жив и что, скорее всего, об этом пожалею. Каждую кость надрывно ломает, словно меня переехал рутмастер [3]; голова раскалывается так сильно, что меня вот-вот стошнит, но первенство я все равно отдаю своей бочине. Бок, словно соревнуясь с моей вечно страдающей головой за новый рекорд болевого порога, в темноте кажется мне вырванным, пережованным и пришитым обратно куском плоти. Дрожащими пальцами я тянусь к нему, чтобы проверить насколько все плохо, и фантазия живо рисует мне невообразимые картины, но все просто шикарно — рана перетянута бинтом или какой-то тряпкой, что вообще-то не столь важно. Значит кто-то обо мне позаботился. Может, я в больнице? Мысль о том, что меня не оставили подыхать в переулке прибавляет сил, и я предпринимаю жалкую попытку сесть. Надеюсь, в палате я один и никто не слышит моих сдавленных стонов и старческого кряхтения. Такое просто действие дается мне не очень-то и легко, но спустя несколько долгих, мучительных минут, мои ноги опускаются на пол, подсказывая, что я действительно лежал на постели. Вокруг все еще нихера не видно, и я шарю руками по мятой простыне, пытаюсь найти куртку, и к моему облегчению, она оказывается рядом. Все же не зря я взял этот долбаный фонарик. Я свечу перед собой и только каким-то чудом умудряюсь сохранить лицо: не накладываю кирпичей в штаны и не верещу, как трусливая девка, — прямо передо мной стоит Слепой и смотрит на меня своими стремными невидящими глазами, слегка наклонив голову. — Прости, если напугал, — хищно улыбается он, обнажая белоснежные зубы и пугая меня еще больше. — Что за хуйня? — не сразу выдыхаю я, лихорадочно стирая ладонью с лица страх, осевший на коже липкой и холодной испариной. — О чем конкретно ты спрашиваешь? — серьезно интересуется он и наклоняет голову в другую сторону. — Какого хуя ты стоишь надо мной в темноте? — Жду, когда ты придешь в себя, — просто поясняет он, — а почему в темноте, я думаю, ты в состоянии и сам догадаться. На комнату опускается мрачное молчание. На самом деле, у меня к нему очень много вопросов, но я пытаюсь успокоить сердце, которое чуть не выпрыгнуло из моей глотки, и в данный момент не откинуться от его остановки важнее. Я дышу глубоко и медленно, а он, кажется, стоит и прислушивается к моему дыханию. До меня постепенно доходит, что этот безумный паренек, вероятно, и есть мой спаситель. Я пытаюсь представить, как эти тощие руки тянут в дом мое бездыханное тело, и, честно говоря, выходит плохо. — Включи свет, — я отвожу фонарь от его лица, потому что смотреть на эту бледную рожу, плавающую во тьме, становится просто невыносимо. — Здесь нет электричества, — отвечает он и приходит в движение — неспешно шуршит в другой конец комнаты. — Вообще нет? — туплю я. Можно подумать электричества может быть немного. — Ты этот дом вообще видел? — у стены щелкает зажигалка и во тьме рождается крошечный огонек. Он меня успокаивает, обозначает точно местонахождение странного парня в этой комнате. — Тогда я открою окно, — оповещаю его я и обвожу комнату не особо широкой полосой света. Она открывает моему взору полупустую комнату в которой из мебели есть только кровать, на которой я сижу, письменный стол и стул, стоящий у стены. Слепой трется у своей скудной мебели, кладет на стол пачку сигарет и зажигалку. Единственное окно, главное назначение которого дарить свет, заколочено широкими досками. — Попробуй, — слепой запрокидывает голову и пускает дым в потолок. В свете фонаря белые клубы походят на его физическое продолжение — словно молочная пелена его глаз вываливаться изо рта и уплывает вверх. Страх наконец отступает, а вместе с ним постепенно отступает боль. Голова успокаивается, бок примирительно затихает, но обещает напомнить о себе при любом удобном случае. Поэтому окно я вынужден оставить в покое. Все вопросы застревают в глотке. Их было так много, что я просто не знаю с чего начать, поэтому приходится шарить в карманах куртки, чтобы тоже заполнить пустоту сигаретным дымом. Для осуществления моего желания мне не хватает зажигалки, вероятно, я обронил ее где-то в моменте, когда меня метелили панки. — Дай прикурить, — прошу я, сжимая зубами, чудом уцелевшую сигарету. Слепой послушно возвращается, и я зачарованно наблюдаю за плавающим в воздухе огоньком его сигареты. В голове вспыхивает мысль, что нужно обозначить свое местоположение, шелохнуться хотя бы, чтобы он понял, что я уже рядом, но вместо этого я перестаю дышать — отчего-то мне хочется, чтобы он подошел ко мне еще ближе. Теперь между нам одна целая сигарета и одна, почти догоревшая до фильтра. Слепой буднично кладет руку мне на грудь, совершенно не меняясь в лице, словно в этом жесте нет ничего особенного. Его пальцы скользят выше и мягко опускаются на шею, скользят по подбородку и наконец замирают на моих губах. Теперь моя сигарета зажата между его пальцев и только благодаря этому, я не роняю ее на пол. Курить мне больше не хочется; губы немеют от холода его кожи, а сердце пропускает удар, когда он многообещающе наклоняет голову и плавно уменьшает и без того критически маленькое расстояние между нами. Когда кончики сигарет встречаются, я не сразу прихожу в себя и едва успеваю сделать вдох. Дым тут же заполняет легкие и расползается дальше: я чувствую, как он сворачивается клубком в животе и это щекочущее чувство не покидает меня даже когда я выдыхаю сигаретный дым из легких. Слепой отступает от меня на шаг, но я все еще чувствую его ласковые прикосновения. Внутри меня бурлит котел из ощущений. Он до краев наполнен чувствами, что я так долго душил где-то глубоко внутри. Но теперь, среди всего этого изматывающего, отравляющего мне душу, ужаса, я вдруг ощущаю такую острую нежность, что сердце, которое всегда было согласно вытерпеть любую боль, готово разорваться на части. — Как твоя рана? — первым прерывает молчание слепой, — сможешь сам дойти до дома? — Уже выпроваживаешь? — внезапно задаю я вопрос, которого и вовсе не было в моем списке. — Ты здесь уже несколько дней, думаю, твои друзья переживают. — Несколько дней? — я отшатываюсь от него слишком резко, тут же сгибаясь от боли, и рычу сквозь зубы: — твою ж мать! — Не нужно делать резких движений, а то рана откроется, — меланхолично цокает парень в мою сторону. — Я не то чтобы мастерски умею зашивать людей, сам понимаешь. — Ты меня зашивал? — я не верю своим ушам. — Ты будешь переспрашивать каждую мою фразу? — Просто все, что ты говоришь не укладывается в голове, — примирительно оправдываюсь я и на всякий случай еще раз осторожно касаюсь аккуратно забинтованной части тела. — Не каждый мой знакомый сможет меня залатать. А они, по крайней мере, все способны рассмотреть иголку. — У меня есть преимущество, — как всегда загадочно поясняет он. — Ко всему прочему, я не всегда был незрячим. — И что случилось с твоими глазами? — живо интересуюсь я, не задумываясь о такте. Тьма, царящая вокруг, легко сжирает любые нормы приличия, которых у меня и так было не то чтобы много. — Их выклевали птицы, — отвечает он и глубоко затягивается. — Издеваешься? Они же на месте… — А что случилось с Магнусом? — вопрос застает меня врасплох, и я тут же забываю про его, выклеванные птицами, глаза. — Откуда ты знаешь, что с ним что-то случилось? — Ты звал его во сне. Мой старший брат достает меня даже из могилы. — Ничего. Он умер, — отмахиваюсь я. — Зачем тогда звал? — Единственная причина по которой я бы хотел воскресить Магнуса, — это возможность придушить его собственными руками. Я не шучу, но Слепой находит это забавным. Я слышу его тихий, похожий на шелест травы, смех, и мне почему-то хочется рассказать ему всю историю целиком, хочется слушать этот шелест бесконечно долго. — Должно быть, у тебя есть веская причина желать ему такой смерти, — в голосе Слепого нет и тени осуждения, и я попадаюсь на удочку, раскрываюсь перед ним, как книга и сам не понимаю, как это происходит. — Он хотел меня подставить. Заварил кашу и решил, что младший брат разберется. — Ты поэтому так носишься с этой отверткой? Любишь разгребать дерьмо за другими? Я возмущенно открываю рот и тут же его закрываю, собираясь с мыслями. Разумеется, — это другое и со стороны не понять. Ролли не мой брат, и он не собирается меня подставлять. Он просто социопат, страдающий приступами ярости. Он никогда не строит планов, он вредит импульсивно. Мой же брат все планировал хладнокровно. — С Ролли все иначе. — Уже не совсем понятно, кого я в этом убеждаю: себя или Слепого. — В какой-то безусловно дебильный отрезок своей жизни, мой брат решил, что готов играть в высшей лиге и связался с албанцами. Он был уверен, что быть курьером очень просто, и ему это действительно давалось легко, пока однажды он не проебал их товар. Вот тогда играть он резко передумал. Ему грозил не только серьезный срок, но и отрезание яиц его работодателями. В моей голове все просто и понятно, только почему-то после слов Слепого все равно становится паршиво. Магнус или Ролли — не важно, все равно ножом в бочину получил я, а не он. — Действительно ничего не напоминает, — хмыкает Слепой, и я чувствую, как мой левый глаз начинает дергаться, но я упрямо продолжаю: — Магнус решил, что сидеть должен тот, кому меньше светит. Этот придурок тут же признался своему куратору, что товар проебан, предположил, что спер его младший брат, и пообещал сам с ним разобраться. Под словом “разобраться” он имел в виду, отдать меня легавым, словно этот вариант может устроить обманутых наркоторговцев. Но к тому моменту, мозг братца совсем перестал работать. Он спрятал в моей комнате какие-то свои честно заработанные бабки, немного товара и еще какую-то херню, которую ему предоставили его работодатели, и сам же вызвал в наш дом копов. Сказал им, что подозревает, что старина Кук приторговывает, можешь представить? Слепой слушает так внимательно, что я не могу сдержать рвущийся поток слов; вываливаю все совершенно незнакомому мне человеку. — Вот только легавые оказались не такими идиотами, какими их считал Магнус. Они забрали нас обоих. Он тут же забыл о том, что хотел остаться анонимной шестеркой; верещал на весь дом, что виноват не он, просил их проверить его комнату. Удивительно, как ему хватило мозгов не сказать им, где именно в моей комнате лежало его добро. Наши родители — единственные, кто поверил в это вранье. Когда ублюдка запихивали в тачку, отец убеждал полицейских, что Магнус не виноват. Их золотой ребенок не мог совершить ничего противоправного, у него же пиздец какая большая гора медалей и грамот, лучшие оценки в школе, он же образцовый ученик! А вот младший, не вылезающий из кабинета директора, мог. Он им так и сказал, мол, вы берете не того ребенка. — Твой брат наверняка чувствовал дыхание смерти, — задумчиво тянет слепой, — поэтому поступил так глупо. — Ага, или он просто был придурком. Думал, что легавые могут защитить его от группировки, которая крышует четверть Лондона. Даже я понимал, что им насрать кто украл товар, главное, что товара нет у него. Я посидел всего двое суток, Магнуса увели в другое место, с тех пор я его не видел. Когда я вышел, родители просили меня сознаться, не ломать жизнь Магнусу, и я в тот же день переехал к Ролли, к своей настоящей семье. Магнус даже не дожил до суда, его прикончили в каком-то туалете. На похороны я не пошел, родители закопали бы меня рядом с ним, просто за то, что я не умер вместо него. — Почему ты зовешь того парня своей семьей? Его вопросы уже который раз попадают точно в челюсть: она непроизвольно сжимается, и напряжение разливается по всему телу. Но судя по голосу, он не издевается, а действительно пытается понять. — Не знаю, — честно признаю я, — может, я на самом деле и не знаю, что такое семья, но никого ближе у меня никогда не было. Из-за того, что Слепой уже не курит, его местонахождение визуально ничего не определяет, и мне кажется, что я разговариваю сам с собой. Вечер откровений высасывает из меня последние силы и очень хочется лечь обратно на постель и заснуть вечным сном, выбрасывая из головы все лишние мысли. Было бы здорово потерять память или что-то вроде того. Из раздумий меня вырывает глухой стук. Словно кто-то бьет в стену тупым предметом прямо за моей спиной. — У тебя есть соседи? — В то, что в этом доме живут еще люди поверить сложно, в Лондоне хватает заброшек куда более комфортных для проживания. — Или это какие-то бешеные крысы? — Да, можно и так сказать… — я вздрагиваю, когда щелкает зажигалка, — их здесь много. — И как ты живешь в таком очаровательном окружении? — Все мы живем нормально в окружении крыс, пока их не видим, верно? Или у меня начинаются слуховые галлюцинации или я действительно слышу, как кто-то зовет меня по имени. Звук идет откуда-то сверху и резко затихает, стоит мне прислушаться. — Я пойду, пожалуй, — в какой-то момент мне начинает казаться, что я отсюда не выйду, но Слепой снова затягивается и бесстрастно выдыхает вместе с дымом: — Разумеется. Создается впечатление, что он и сам от меня безумно устал. — В общем, спасибо и все такое, — я медленно встаю и шоркаю в сторону двери, искренне надеясь, что Слепой живет на первом этаже, и мне придется блуждать в окружении странного стука и, зовущего меня, шепота; не придется натыкаться на крыс, — и это… за мной и за моими корешами не только панки носятся, но и легавые. — Мне приходится немного преувеличить и загадочно помолчать, чтобы собраться с мыслями. Все же я не могу уйти, так и не попытавшись выяснить то, ради чего я сюда пришел. Но теперь все немного усложняется — не так просто спросить у своего спасителя прямо, не он ли мочканул беднягу Тедди, и если да, не будет ли он столь любезен сдаться властям, чтобы моего кореша не посадили. — В общем, они ищут того, кто мочканул Тедди. Вышло не совсем понятно, предупреждаю я его или пытаюсь выяснить его ли это рук дело. Но Слепой, кажется, вообще не сильно заинтересован или напряжен. — Если придут легавые, я скажу, что ничего не видел. — Меня вновь баюкает его тихий смех-шелест, и я зачарованно киваю головой: — Ага, — это все, что у меня получается на это ответить, и я, помявшись еще немного, наконец бреду к выходу, подсвечивая себе дорогу мигающим фонарем. *** Дорога домой никогда не была настолько долгой. А подъем на второй этаж и вовсе кажется мне последним серьезным испытанием в моей жизни, преодолев которое, я заслужу благословение всех богов. Никогда не запирающаяся на ключ входная дверь — даже сейчас, блять, когда на нас охотятся панки — сегодня скрипит особенно приятно, и на меня тут же синхронно воззряются три пары глаз. Больше всего меня интересует рыжая собака, задумчиво пожевывающая мою ветровку на полу в гостиной. — Откуда собака? — Я медленно прохожу в комнату, пробираясь сквозь густое, тягучее, как патока, молчание и осторожно опускаюсь в кресло. Парни смотрят на меня, как на привидение, я же смотрю на Ролли, потому что точно знаю, что Эл здесь не при чем. — ТЫ откуда? — таращится на меня в ответ Эл, — я думал тебя уже рыбы доедают под Ла-Маншем! — Поэтому начал искать мне замену? — судьба пса меня все еще волнует, потому что я жопой чувствую — что-то здесь нечисто. — Где ты был? — глухо спрашивает Ролли, и мне почему-то очень хочется ему вмазать. — Подыхал в подвале у Слепого, а ты прогуливался по питомнику? Кажется, Эл сейчас упадет в обморок. Он резко побледнел, что вообще не свойственно для его вечно красной рожи. Но я слишком сосредоточен на том факте, что мои патлы напоминают мне рыжую шерсть собаки, и это сходство пиздец как выводит меня из себя. — Что ты доебался до этой собаки? Я украл ее, ясно? — взрывается Ролли и вскакивает на ноги, — пробрался в дом к Питерсенам и украл его шавку. Пока ты занимался непонятно чем, я решал проблему. — И как, решил? — злость застилает мне глаза. Питерсон — это тот парень, которого Ролли изрешетил ебаной отверткой. — Решил. Я убью собаку, если он не заберет заявление. Семьи рушатся и за меньшее. И я чувствую, как наша дружная семья трещит по швам. — Ролли, твою ж мать! Ты хоть понимаешь, что от решетки тебя отделяет не заявление, а то, что Питерсен был слишком пьян и не помнит, кто на него напал? Легавым насрать на его записку, ты чуть не убил человека! А теперь ты врываешься в его дом и собираешься ему угрожать! Проще, блять, пойти написать чистосердечное, тупой ты придурок! Я терпел и не такие выходки Ролли, но сегодня терпение — это точно не про меня. Мое тело трубит о том, что мне нужен покой; ко всему прочему, мне кажется, что Слепой парень еще наблюдает за мной и разочарованно цокает, когда я снова даю слабину. Приходится отвернуться от нашего дорогого бона, чтобы не сказануть лишнего, и я упрямо пялюсь на испуганного Эла. — Эл, верни пиздюку его собаку, пока ее не хватились. — А что я скажу, если хватились? — растеряно мямлит Эл, и я окончательно выхожу из себя. — Да не знаю я, Эл! Скажи, что отметелил этого придурка и забрал у него собаку. Скажи правду: скажи, что Ролли всех нас в конец доебал, и мы больше не могли терпеть его идиотские выходки. Пусть мы хотя бы на словах сделаем то, что давно нужно было сделать. Ролли вспыхивает, как спичка и кидается на меня с кулаками. В любой другой раз, я бы обязательно ему ответил, но прежде чем выводить Ролли из себя, стоило вспомнить о том, что пару минут назад меня чуть не прикончила простая лестница. Я даже не понимаю, куда он меня ударил — в боку у меня разверзаются адские врата, и эта боль играючи перекрывает урон его точного хука справа. С кресла я так и не встаю, и все что мне остается — это жалкие попытки сохранить краски мира. Я изо всех сил стряхиваю с себя подбирающуюся ко мне тьму — не хватало еще потерять сознание. Когда картинка возвращается ко мне полностью, Ролли уже нет в комнате, и я болезненно щурюсь на встревоженную дворнягу и Эла, смотрящего на меня точно такими же несчастными глазенками. — Зря ты так, — обиженно бубнит Эл, не сильно радуясь тому, что оказался меж двух огней, — мы тебя вообще-то искали. — Хуево искали, — хриплю я и обнимаю бок; баюкаю его, как дитя. — Все больницы обзвонили, все морги, у легавых проверили, — продолжает Эл, — тебя нигде не было. Мы так и поняли, что ты у панков; собрали дружков Ролли, думали сегодня ночью идти бить им рожи. Это они тебя так? — Эл удрученно кивает на мой бок, и я нехотя киваю в ответ. — Куда он пошел? — хоть Ролли и полный придурок, мне не хочется, чтобы он напоролся на нож. — Не знаю, к какой-нибудь своей белке [4], у него же их много, — утешает меня Эл, и я искренне надеюсь, что это так. — Забей на него, вернется. Тут он конечно прав, беличьих норок у Ролли — половина Камден Тауна. Иногда мне кажется, что матушка природа — та еще больная сука и специально наделила его такой располагающей внешностью. Он даже кошек с легкостью к себе приманивает, на меня они только шипят. Хотя я, в отличие от Ролли, ни одной киске ничего плохого не сделал. С женщинами дела у нас обстоят точно также. — Что ты делал у Слепого? — Эл шепчет так тихо, словно этот самый Слепой стоит у него за спиной. — Я уже говорил, Эл. — Я вижу клубы дыма, плывущие куда-то вверх, его приоткрытый рот и тонкие губы. Я вижу молочную пелену, и сейчас она не кажется мне пугающей, не кажется мне непривычной. Наоборот, я думаю, что глаза у него космической красоты. — Он так просто отпустил тебя? — не унимается Эл. — Он меня и не держал, — не знаю от чего я устал больше: от глупых предрассудков Эла или от боли, которая меня вот-вот доконает, — вообще, если бы не он, я скорее всего сдох бы в этом переулке, как старина Тедди. — Кстати о Тедди, — Эл резко перестает шептать, словно разговор о мертвеце, которого на нас могут повесить, не такая опасная тема, как обсуждение слепого парня. — Пока мы наводили справки о тебе, осторожно наводили и о Тедди. И его не было ни в одном морге. Скины сказали, что его и в сводках нет. Может, панкам зачем-то понадобилось его тело? Тогда это бы перестало быть нашей проблемой. Новость не сильно меня удивляет, наверное, подсознание уже спрашивало, почему за нашей дверью еще не стоят легавые с овчарками, но полной картины в голове пока все равно нет. — Панки не знают, где Тедди. Они его сами ищут, — вношу я небольшую ясность. — Если он не в больнице, не в морге и не у панков, тогда где он? — наконец Эл задает правильный вопрос. — Его же не было в переулке, верно? — опять шепчет он и по его шепоту я понимаю, что думаем мы об одном и том же. — Кажется, у меня есть идеи, где он может быть, — в моей голове отчетливо слышится голос, что звал меня, когда я пускал сопли на постели Слепого, — и я обязательно проверю нашу теорию, Эл. Только мне нужно немного поспать. [3] рутмастер — двухэтажный автобус [4] белки — девушки футбольных фанатов