Реквием по мечте

      Итэр в очередной раз сверился с указанным на цветастой брошюре адресом и поднял взгляд, сощурившись от яркого солнечного света. Впереди, по ту сторону улицы, могло уместиться всё его будущее: SELESTIA Entertainment могла подарить музыкантам билет в большую жизнь, конечно, если те могли чем-нибудь похвастаться. Итэр не считал себя юным дарованием, скорее участником большой лотереи; он сжал перекинутый через плечо ремешок футляра с гитарой внутри — перебрать струны он точно сумеет.       Сколько себя помнил, сколько бы детских фотографий не просматривал — в его жизни всегда была музыка. Итэр мог часами нежно перебирать жёсткие струны, тихо мурлыча себе под нос незамысловатые стихи, днями напролёт разучивать новые нотные выкладки и вслушиваться в вибрации узкого грифа.       Здание компании можно было бы разглядеть и из другого района Тейват-сити: настолько то высилось над оживлённой магистралью, настолько ярко ловило в свои панорамные окна бесконечные солнечные блики. В фойе было пусто: лишь за защитным стеклом пропускного пункта мерно клацали клавиши да печати. Сосчитав до десяти и обратно, Итэр тихонько стукнул кулачком по лакированной стойке.       — Извините, не могли бы вы мне помочь?       Голос зазвучал тихо, и Итэр поспешил немножко прокашляться. Зачастую долгое молчание сказывалось на голосовых связках: его мягкий и негромкий тембр нередко отягощался долгим безмолвием. За синеватым отблеском стекла показалось лицо довольно миниатюрной женщины. В руках та держала стопку исписанных документов. Она деловито обвела пришедшего строгим взглядом, водрузила свою ношу на стойку с другой стороны стеклянного барьера.       — На прослушивание?       Итэр тяжело сглотнул и кивнул. Женщина довольно хмыкнула, протянула ему скрепленный блок документов. Итэру показалось, те были заготовлены заранее, словно компания предполагала такой исход — что малоответственные подростки с большей вероятностью опоздают. Пареньку стало неловко.       — Пришли бы на полчаса позже — упустили свой шанс. Поторопитесь.       И еще более неловко, чем прежде. Уши Итэра обдало жаром, они заалели. Он торопливо кивнул, промямлил слова благодарности, приставил увесистый футляр к стойке и принялся быстренько заполнять пропуски в бланках. Обычно витиеватый почерк растянулся в скачущие каракули, будто ручка нарочно тянула и так уходящее время. Итэр в последний раз перепроверил вписанные данные, заправил за уши выбившиеся из длинной косы непослушные прядки и протянул заполненное обратно. Кончики пальцев болезненно потянуло: персикового цвета пластыри с утятами изживали свое.       Сотрудница пробежалась взглядом по титульной странице, поставила печать возле итэровской подписи, громко клацнув механическим затвором, и передала тоненькую стопку обратно.       — Двадцать первый этаж, дверью не ошибётесь, — менторским тоном продекламировала она и, когда Итэр не пошевелился, добавила, слегка повысив голос: «Ну же, иначе не успеешь»!       Парень дёрнулся, спешно кивнул, преисполненный благодарности, и подхватил футляр, громко шаркая подошвой белых кроссовок. Те визгливо поскрипывали на резких поворотах; Итэр чудом не спотыкался. Со всех ног он бросился к ранее замеченному лифту и испуганно оступился, когда дверцы уже начали смыкаться. Итэр глубоко вдохнул, превозмогая щёлкнувшую от натуги щиколотку, и ускорился, врываясь в просторную кабину в последний момент. С урчанием сомкнулись за его спиной выдвижные створки, и Итэр, опираясь на колени и силясь отдышаться, поднял взгляд вверх и вздрогнул: на него смотрели два глубоких янтаря. Без интереса, словно бы его здесь вовсе и не было. Итэр замер, словно кролик, гипнотизируемый змеем. Глаза смотрящего будто потемнели, незнакомец скосился на цифровую панель, словно интересуясь.       — Двадцать первый, пожалуйста.       Он понял, что сдерживал дыхание вплоть до этого момента. Парень напротив медленно склонил голову, и движение было до того коротким, что Итэр подумал, не показалось ли ему. Незнакомец ступил вперед — ведомый чем-то неизвестным, Итэр отступил назад, и футляр его уткнулся в закрытые дверцы, — и нажал на нужную кнопку. Лифт тихонько загудел и плавно пришёл в движение. Завораживающий янтарь скользнул по Итэру снизу-вверх: мелькнул по коленкам в прорезях светлых джинсов, задержался на длинной пшеничной косе, перекинутой через хрупкое плечо, плавно скользнул дальше и встретился с золотистым мерцанием итэровских глаз. Те, широко раскрытые, всматривались в ответ.       Безмолвная игра подстрекала: нервы оголились, натянулись, сердце стучало загнанной мышью. Юноша стрельнул взглядом Итэру за спину, цепляясь им за громоздкий футляр. Зрачок напротив дёрнулся, непроглядной тенью разрастаясь — будто незнакомцу вдруг стало интересно.       Панель издала мелодичный звук, и створки за спиной Итэра с тихим шипением разъехались в стороны. Незнакомец скользнул длинными пальцами в кармашки черной косухи и по-птичьи склонил голову набок. Его темные с мшистым отливом волосы плавно скользнули по острым скулам, и прищурились яркие глаза, ресницы отбросили длинные тени на молочную кожу. Перед Итэром словно застыла хищная птица.       По рукам скользнул холодок: янтарь словно выжигал следы на его чувствительной коже. Бледные уста разомкнулись, в искусственном свете блеснули клыки:       — Пропустишь? — тихо прошелестел незнакомец. Так урчали довольные охотой коты: низко и едва слышно.       По спине Итэра пробежали мурашки, на руках всколыхнулись тонкие волоски, и маленькие ладони сжали ремешок футляра сильнее, побелели костяшки. Он юркнул в сторону, уступая дорогу. Мимолётно дрогнули уголки бескровных губ, будто мираж, и юноша бесшумно двинулся вперёд — только одежда мерно шуршала при каждом движении.       Незнакомец вышел в светлый коридор, остановился. Окрашенные волосы качнулись, он едва уловимо повернул голову в сторону.       — Прослушивание, — Итэр напрягся, вслушиваясь в его слова. Тот выждал мгновение, пожал плечами. — Удачи.       И двинулся дальше, словно этой встречи и не было вовсе.       Дверцы сомкнулись. Итэр привалился к выкрашенной светло-жёлтым стене, пару раз моргнул. Он будто очнулся от транса: этот парень словно заглядывал в душу, ворошил его мысли — как если бы искал нужный файл в давно позабытой папке, — и пробирался в самые сокровенные уголки. Дышать стало значительно легче, и Итэр положил руку на сердце, шумно втягивая носом прохладный воздух.       Лифт все поднимался и поднимался; Итэр опустил голову вниз, всматриваясь в электронный циферблат наручных часов — успевает. Под мелодичную трель он вышел на нужном ему этаже. Влево и вправо тянулся просторный коридор, кое-где в мраморных вазах высились раскидистые кусты с распускающимися карминовыми бутонами. Покрытый бледненькими веснушками нос дёрнулся: в воздухе витал тонкий аромат цветущей плюмерии. С молочных стен на Итэра взирали фотографии, глянцевые вырезки плакатов и постеров, умещенные в стеклённые рамы; у дальней стены виднелась стойка с многочисленными наградами и свисающими с постаментов медалями.       Из единственной приоткрытой буковой двери доносились ненавязчивые звуки флейты. Итэр удивленно выгнул брови: ему никогда не доводилось слышать её мелодию вживую. Он ступал аккуратно и медленно, силясь не шуметь, страшась спугнуть выступающего музыканта; его белые кроссовки остановились напротив, но рассмотреть происходящее внутри всё же не удавалось. Легкая инструментальная песнь стихла, и на долгие секунды воцарилась звенящая тишина. Итэр мог слышать, как по венам загнанно бежит напуганная кровь.       За дверью щёлкнуло, зашелестела бумага.       — Неплохо, — парень замер, напрягся как струна. Голос по ту стороны двери звучал громко, властно, будто его обладательница не решала судьбу юного дарования, а выбирала фрукты в торговых рядах. — Но и недостаточно хорошо.       Так вкрадчиво говорили злодеи в тех давних мультиках, что Итэр смотрел, будучи ребёнком. Смотрел и сжимался в дрожащий комок.       — Селестия рассмотрит вашу кандидатуру.       Дверь открылась шире; в коридор, удручённо свесив голову, вышла девушка. Едва ли старше самого Итэра, она сморгнула влажную пелену и устремила взгляд краснеющих глаз прямо на него. Свела тонкие темные брови к переносице и одними потрескавшимися губами прошептала: «Удачи». Оторопелый, он сделал шаг навстречу, хотел хоть чуть-чуть поддержать, но неизвестная с силой сжала резную флейту в руках и убежала дальше в коридор, не к лифту — к лестнице. Только каштановые волосы взметнулись яростной волной.       Итэр сжал руки в кулаки и закрыл глаза, веки дрожали, затряслись коленки: от этого прослушивания зависела вся его жизнь, и вот он стоит и мнётся у порога своего будущего.       Подрагивающей рукой он тихо постучался, шелест бумаг стих. Итэр счел это за молчаливое приглашение и, глубокого вдохнув, толкнул дверь вперед. Внутри оказалось светло: естественное освещение проникало в студию звукозаписи через большое панорамное окно, солнечные зайчики отплясывали незамысловатые танцы на акустических звукопоглощающих панелях. У застывшего в проходе Итэра стянули из рук документы: высокий мужчина методично пересчитал бумаги и передал их часть женщине, сидящей за единственным в комнате стеклянным столом. Парень с любопытством всматривался в темную повязку, пересекающую половину лица мужчины; тот методично его игнорировал. Словно маска оперного призрака, она отбрасывала сумрачные тени на аквамариновые глаза, изучающие часть итэровского досье, так быстро бегающие построчно — будто машина считывает код.       Женщина вальяжно потянулась, словно львица на бархатном стяге, сцепила ухоженные руки в замок. Блеснули выкрашенные золотом длинные ногти, ловкие пальцы принялись тасовать тонкую бумажную стопку, невесомо пробегались их кончики по типографическим краям. Она отвела за уши лоснящиеся белоснежные пряди, роскошный шёлк заструился по тонким плечам, теряясь в строгом приталенном платье.       — Судя по времени, вы наш последний кандидат.       Итэр спешно кивнул болванчиком, пусть и сознавал — это вовсе не вопрос. Даже не риторический. Эта подавляющая энергия давила набатом, сочилась из всего её женского естества; в последний раз он так сильно нервничал только на выпускных экзаменах. Пред ним восседала богиня. А может и дьяволица — в этой индустрии оба понятия становились равнозначными.       Мужчина присел на край стола, отнял бесстрастный взгляд от документации. Он скрестил на груди руки — темный плащ заскрипел на сгибах локтей, — оглядел музыканта и задержал непроницаемый взор на громоздком футляре. Словно вычислительный аппарат просчитывает и выстраивает вероятности. Итэр невольно задумался: и насколько мал этот тщедушный процент? Процент его успешного прохождения прослушивания.       — Итэр, верно? Присаживайся.       Посреди комнаты-студии стоял большой пуф, принесенный сюда, наверное, специально для сегодняшнего мероприятия. Итэр сбросил с плеча ремешок, прошёл вперёд, скрипя подошвой по лакированному паркету, и опустился в мебель-гнездо. Сердце ухнуло куда-то вниз — без точки опоры он сразу же глубоко провалился, едва не перевернувшись вместе с ним. Тёмный футляр умостился рядом, прислонённый к пуфу, придерживаемый тонкой рукой. Итэр подтянул согнутые в коленях ноги ближе, будто играя в прятки, украдкой кинул взгляд вверх.       Мужчина сцедил скупую улыбку в кулак и повернул голову в сторону женщины — та безучастно закинула ногу на ногу, откинулась на спинку глубокого кожаного кресла. Она разомкнула покрытые матовой багровой помадой губы, подняла подбородок, расправляя плечи. Глаза её потемнели, как сгущается небо перед грозой. Итэру казалось, что из него выкачивают такой необходимый ему кислород; лёгкие жгло, в горле пересохло.       — Излишняя нервозность зачастую играет плохую шутку на сцене, — лениво произнесла она; так урчат тигрицы во время обеда. — Тебе так не кажется, Дайнслейф?       Мужчина пожал плечами, мол, это его не касается. Уголок женской губы дёрнулся и плавно скользнул вверх, лицо исказилось в гримасе довольной ухмылки. Словно змея на солнце, она грелась, купалась в итэровском страхе, наслаждаясь своим превосходством. Скольких кандидатов она угнетала морально, сколь многие из них вышли из этой студии со слезами на глазах?       — Вижу, вы пришли к нам с гитарой. Довольно популярный на сегодня выбор.       Со столешницы она подняла на свет пачку сигарет — такой марки Итэр ещё не встречал, — и протянула твердую руку Дайнслейфу. Тот бесшумно хмыкнул, однако вложил в раскрытую ладонь зажигалку. Запас горючего в ней подходил к концу. Равно как и терпение всех в этой комнате.       — Я — Асмодей, основательница компании, — женщина откинула волосы за плечи, те шлейфом скользнули на сиденье. Бесцеремонно открыла пачку, вытянула длинную и тонкую сигарету с алым фильтром, покрутила меж юрких пальчиков, унизанных ажурными кольцами. — Вы не против?       Итэр и рта раскрыть не успел: Асмодей чиркнула зажигалкой, и вслед за запахом гари по студии заструился сизый волокнистый дым. Она глубоко затянулась, перехватывая никотиновую палочку словно аристократ, в наслаждении прикрыла цитриновые глаза и выдохнула тонкий ягодный аромат. Тот пощекотал ноздри, и Итэр задержал дыхание, чтобы не закашлять. Чем не был бы приукрашен, этот дым всё также оставался ядом.       Танцующее пламя, словно искры затлевшей лампадки, согнулось в поклоне, в последний раз лизнуло металлическую кайму зажигалки и потухло; Асмодей передала её обратно. Взгляд главы компании медленно скользнул по лицу Итэра, лениво перекинулся на футляр, бывший единственным тёмным пятном в помещении. За исключением Дайнслейфа. Женщина выдохнула быструю волну дыма, та водопадом заструилась со стола.       — Продемонстрируйте же свой инструмент.       И она вальяжно развалилась в своём кресле, словно в первых рядах второсортного телевизионного шоу. Казалось, что откуда ни возьмись может появиться театральный бинокль. Итэр потянулся в сторону; вжикнул бегунок молнии, и в свете заблестела покрытая лаком ситхинская ель. Отливающий молочными бликами, корпус гитары был украшен многочисленными стикерами — Асмодей усмехнулась, визуально скользя от верхней деки к головке грифа. Итэр поймал мужской взгляд — Дайнслейф легонько кивнул, предлагая, — и невесомо тронул жёсткие струны дрогнувшей рукой. Стянутые пластырями подушечки пальцев солоно засаднили, но музыкант даже не поморщился; двенадцать струн пришли в движение, студию заполнил отзвук негромкого мягкого перебоя. Юноша редко использовал капроновые струны — жёсткость отрезвляла во время игры. Он отнял руки от узкого грифа, гитара плавно опустилась на немного вытянутые ноги; лёгкие звуки и пощипывание в пальцах помогли Итэру взять себя в руки.       Асмодей наблюдала молча, самодовольная улыбка угасала на её тонко сжатых губах.       — Хороший выбор, — кивнула она, и парень подумал, что это было вежливой данью, нежели похвалой. — Я невероятно устала от этих бесчисленных дредноутов.       Итэр потёр загривок. Так происходило всегда, когда он пытался обуздать свой истово вздымающийся страх.       — Простите, пожалуйста, мою наглость. — Юноша помедлил, украдкой смотря на неё из-под немного опущенных век. Длинные ресницы отбрасывали причудливые тени на веснушчатые скулы. — Много ли было гитаристов?       Женщина замерла. В бесстрастных глазах что-то мелькнуло, и Асмодей тихо рассмеялась, вдавливая истлевшую сигарету в пепельницу, искусно выполненную из цветного стекла — ту Итэр сравнил бы с древней короной. Она выгнулась в спине, выдерживая ровную осанку, словно львица тянется на солнце, и опустила локти на стол, сложным домиком складывая пальцы. Асмодей хищно сощурилась, — в цитриновых глазах притаились опасные тени, — будто бы увидела нечто стоящее перед собой. Под её расчётливым взглядом Итэр сжался, словно обдуваемый арктическими воющими ветрами. К нему будто устремились невидимые цепи, тяжёлыми змеями стягивающие застывшее от страха тело.       Вместо Асмодей ответил мужчина. Дайнслейф повёл затёкшими плечами.       — Немного.       — Из двенадцатиструнных вы — единственный. — Женщина едва склонила голову, согласно кивая. — А вот классики и вестернов хоть отбавляй.       Асмодей помедлила, облизнула нижнюю губу, смакуя на вкус заполнившую помещение тяжёлую атмосферу. Сжала одну из ладоней, ту, что облачена в белоснежную ткань короткой перчатки, в миниатюрный кулачок и подперла им голову, слегка склонённую вбок. Она словно выискивала брешь, примерялась к слабым местам, выжидая. Итэр видел и понимал; между светлых бровей залегла хмурая складка. И Асмодей неожиданно улыбнулась — так просто, будто вовсе не она играет с судьбами музыкантов как с шахматными фигурами.       В Итэре она узрела лишь пешку. И не возникало сомнений: разменной монетой на этой доске она считает и волевого ферзя.       Асмодей лениво подмахнула рукой:       — Что же, мой маленький Хендрикс, впечатли меня.       Итэровские руки сжали обечайку гитары.       Глубокий вдох на один, размеренный выдох на два; пустеет его голова, и Итэр медленно прикрывает глаза, удобнее перехватывая свой инструмент. Он репетировал на крыше своего дома долгими звёздными ночами, часами напролёт оттачивал струнный перезвон. Голова немного отклоняется набок и вниз, за опущенными веками загорается родной лик. Люмин слушала его игру, наслаждалась и упивалась ладной мелодией, тепло улыбалась. Левая рука невесомо обхватывает гриф, почти не дрожащие пальцы медленно зажимают струны; юноша жмурит закрытые глаза, вспоминая скачущие в его черновике аккорды, правая — неподвижно замирает над резонатором. Дыхание замедляется, кровь успокаивается. Время остановилось; Итэр словно в искусственном вакууме, своём собственном мире. И наконец он легко касается струн.

▶ Eddie van der Meer — Scared to be Lonely

      Струны играют, мягким вибрато отскакивают от нежных пальцев; печальная мелодия обволакивает ставшую крошечной студию. Исполненная горечи песня без слов гарцует ласковым эхом, руки чутко порхают меж натянутых нитей. Итэр вспоминает, как впервые взял в них гитару — столь далёкое время, он сам был меньше древка. Сестра так заливисто смеялась, а тяжёлая дека перевешивала низкорослого мальца. Струнный звук грубеет, опускается ниже, рука на грифе скользит всё дальше и дальше, зажимается другая тональность: соль минор сгущается, гитара словно бы плачет.       Скрещенные руки Дайнслейфа опускаются, и мужчина слабо подаётся вперед, ближе к чарующей музыке.       В голове Итэра проносится тысяча и одно воспоминание: как порвавшаяся струна больно режет ладонь, алая кровь спешно оставляет следы на золотистом корпусе, как он выступает на школьном вечере и ему аплодируют, как какой-то хулиган сбрасывает в лестничный пролёт его первую гитару, и та оглушительно трещит, будто кричит, как радуется Люмин, как она светится, когда впервые слышит свою любимую песню в его исполнении. Веки дрожат — он вспоминает, как по щекам сестры бегут горькие слёзы, когда доктор ободряюще сжимает её исхудавшее плечо.       Гитара кричит; плавные руки отбивают отчаянный манифест. Асмодей считает мягкие хлопки по корпусу, музыка разливается громче и звонче.       Грудь сжимает, воздух раскалён добела. Итэр отыгрывает завершающие аккорды, стенающий ритм затухает. Он словно рассказывает одному ему знакомую историю, до неприличия личную, та трагичной балладой отпечатывается в памяти, запечатывается на жёстких струнах. Усталые руки высекают последние искры, отпускается гриф.       Гитара молчит и трепещет от непролитых слёз.       Итэр медленно раскрывает глаза. Свет болезненно режет. Лицо Асмодей непроницаемо, словно неподвижная маска из камня; она откидывается на глубокую спинку, как в самом начале, и складывает руки у пышной груди. Её глаза всматриваются в душу, читают далеко запрятанную суть — будто в битве сошлись золото и цитрин.       Немая борьба длится пару минут. Асмодей смотрит будто сквозь него; наконец, прикрывает глаза и кивает словно себе самой.       — Хорошо.       С плеч как сняли тяжёлый набат. Итэр вдыхает полной грудью, опускает на колени гитару. Дамоклов меч отнят от горла. Опустелый футляр одиноко ютится возле занятого им пуфа.       Женщина устало трёт переносицу большим и указательным пальцами, голову выше поднимает, но уже так — без давления. Взирает на него с лицом спокойным, без эмоций ясным, будто луна, и устремляет взор дальше, за его спину. Итэр посчитал бы это немым отказом, указом удалиться, если Асмодей не поинтересовалась:       — Можете ли вы что-нибудь еще?       Юноша спешно кивает, за соломинку цепляется. Размышляет над ответом он всего с пару секунд, облизывает пересохшие нежно-розовые губы.       — Петь. Высокие октавы вряд ли возьму, но выступить на бэкграунде точно сумею!       Дайнслейф громко чиркает шариковой ручкой в толстом блокноте. Итэр невольно отмечает — формата А5. Сам он нередко использует такие, когда сочиняет слова, зарисовывает ноты, когда придумывает мыслимые и немыслимые комбинации аккордов.       Асмодей вновь кивает, как-то задумчиво постукивает по накрашенным губам длинным ногтем:       — Хореография?       Итэр кисло морщится: не помешало бы прийти в форму. Женщина читает всё по лицу, шумно втягивает тёплый от солнца воздух носом, задерживается.       — Не столь критично, как вы себе напредставляли. — Произносит на выдохе, из-за чего голос звучит несколько мягче.       Мужчина тянет файл ей на стол, — в нём музыкант узнает своё согласие на обработку данных, подписанное ещё внизу, — Асмодей безынтересно пробегается по нему пальчиками, расписываясь в самом низу. У Итэра холодеют руки, кроссовок выстукивает тревожную трель. В этот тёплый летний день он жалеет, что предпочёл худи лёгкую футболку: нервные синапсы в напряжении покрывались инеем.       Асмодей поднимается, шёлковое белое платье каскадом струится по стройным ногам. Оглушительно стучат каблуки по паркету; женщина грациозно огибает стол, вплотную приближается к пуфу. Склоняется низко-низко, так что шлейф серебристых волос щекочет Итэру руки. От неё пахнет сливами, дымом и властью.       — Добро пожаловать в Селестия Интертеймент. — Твёрдой рукою она протягивает тонкую пластиковую карту. Итэр на неё даже не смотрит, забирает дрожащими пальцами, глаза боясь отвести от нового босса. — Надеюсь, вы осознаете: на этом сложности не закончатся.       Асмодей выпрямляется, и парень поражается её высокому росту. Женщина могла бы описываться как античная богиня, сошедшая со старинных картин Микеланджело, не будь она дьяволицей в этом музыкальном аду. Итэр сдавленно кивает, зрительный контакт не разрывает — боится. Та отворачивается первой, уверенной походкой возвращаясь к столу, быстро и точно собирает разложенные там документы в единую ровную стопку.       Дайнслейф откашливается.       — На указанный вами электронный адрес в течение следующих нескольких дней поступят подробные указания, — Итэр кивает, тут же переводя на него взгляд, — по предварительному просмотру будете зачислены на стажировку к одному из уже сформированных коллективов.       Асмодей разворачивается, ловко откидывает длинные волосы за спину; на светлой коже ключиц блестит кулон в виде чёрного ромба.       — До того момента будьте добры воздержаться от самодеятельности.       На недоумённо выгнутые брови Итэра мужчина поясняет:       — Компании потребуется время на сортировку и внесение ваших данных.       Итэр быстро всунул гитару обратно в футляр, расправляя немногочисленные складки. Он ухватился за бегунок, тот вжикнул, стремительно заскользив вверх; аккуратно перехватил инструмент на грифе, страшась повредить чувствительные струны. В устоявшейся тишине прозвучал сбивчивый шёпот:       — У меня получилось?       Рука, что тянулась за очередным документом, замерла. Асмодей расправила плечи, выпрямляясь, — Итэр сравнил её с разящим драконом, вздымающим крылья, — и медленно обернулась, смерив мальчишку взором вновь обледенелых цитринов. Те сияли в ярком солнечном свете, но тепла его вовсе не отражали. Уголок ехидной губы дёрнулся, плавно пополз вверх; узнавалось то сгущающееся давление.       — Вам предоставляется возможность стажировки. — Сладко протянула она, и Дайнслейф закатил глаза, словно его лишь угнетало женское самодовольство.       Подобно охотящемуся зверю, Асмодей миновала стол, стук её каблуков эхом отдавался в уставшей, мутной итэровской голове. В руках мелькнул маркер, колпачок с громким чмокающим звуком отделился от черного толстого корпуса. Женщина степенно провела им над настенным календарём, перелистнула пару страниц, и жирный вытянутый овал, вырисовываемый её твёрдой рукой, отметил начало сентября. Закрытый маркер упал на стол, выстукивая напряжённый сонет, едва не скатился вниз. Асмодей собрала оставшуюся типографию, прошествовала мимо не двигающегося Итэра и остановилась немного дальше.       — Впечатли меня за эти два месяца, и я подумаю над сотворением твоего будущего.       Дайнслейф кивнул музыканту, прощаясь, и последовал за ней. Деревянная дверь с тихим щелчком прикрылась, оставляя парня в умиротворённом одиночестве.       Итэр нервно заправил короткие прядки на висках за уши, дрожащими пальцами зачесал вверх мешающую чёлку и вымученно потёр ладонями лицо. Застоявшаяся кровь прилила к скулам, пунцовыми пятнами отплясывающая вниз, разливаясь по оледенелому телу. Юноша поднимает усталый взор, с минуту смотрит на календарь; лихорадочный блеск отцветает. Руки сжимаются, на сгибах пальцев белеют костяшки, пластыри скрипят от натуги. Парень поднимается на ватные ноги, те с трудом держат его наплаву, запрокидывает голову вверх, громко выдыхая. Итэр вспоминает Люмин, её нравоучительный тон, грозящий палец и ласковую улыбку; он считает до двадцати и обратно, голова опускается под сбивчивый счёт.       Нужно подняться на самую вершину, чтобы удовлетворить Асмодей. Итэр не был бы собой, не вспоминай он все свои грехи: раз ему суждено взбираться по огненной геенне с самого её дна, остаётся совершить это оглушительно громко.       Уголки губ скользят выше; лёгкий смешок вырывается из его уст. Благими намерениями вымощена дорога в ад, и Итэр не думал, что станет новоявленным Данте.       Он подбирает футляр, закидывает ремешок на плечо. Разворачивается к выходу, в последний раз бросив взгляд на календарь, и замирает: на него с неприкрытым любопытным блеском смотрят два изумруда. Неизвестный растягивает губы в приветливой улыбке, щурится, будто кот, приветственно машет рукой, по-птичьи склоняя голову; короткие косички скользят по обтянутым хлопковой рубашкой ключицам.       Итэр вспоминает: во время прослушивания дверь не открывалась.