Реквием по мечте

      В голове складывается паззл, футляр с гитарой едва не соскальзывает с опустившегося плеча. Неизвестный радушно щурит свои яркие зелёные глаза, наклоняется немного вперёд, за спиной заламывая руки, и улыбается так ярко-ярко. Итэр не знает, что говорить, и стоит ли вообще: в студии изначально было не двое судей — трое. В мыслях что-то щёлкает, над головой едва не воссияла лампочка; Итэру думается, что слова о стажировке в уже сформированном коллективе были произнесены не для красоты. Парень у двери кажется младше, он, вроде бы, ниже его самого, и производит впечатление балагура. Итэр смотрит на эту лучистую улыбку и невольно расслабляется, полной грудью вдыхает и отвечает собственной скромной.       Крашенные в лазурный, кончики косичек подрагивают на каждом движении; юноша переминается с ноги на ногу в нетерпении и, едва видит лёгкую итэровскую улыбку, — подрывается с места. Он приближается на пару шагов, оставляя вежливую дистанцию, преклоняется в книксене, одну руку положа на сердце, и озорно сверкает глазами. Итэр чувствует исходящий от него тонкий аромат яблочного сидра и лилий.       — Мы рождены, мой брат названный, под одинаковой звездой. Киприда, Феб и Вакх румяный играли нашею судьбой.       Итэр потрясённо раскрывает глаза: до того нежен и звонок его голос. В душе радушно откликается нечто незнакомое; этот юноша внушает доверие, одними словами рассекает нагнанные в студию тучи.       Незнакомец выпрямляется и протягивает ему руку:       — Меня зовут Венти.       Итэр поражён: тот до того обтекаем, как кот, — он сглаживает все оставленные Асмодей острые углы. Музыкант улыбается шире, на шаг подходит ближе и пожимает ему руку, представляясь. Венти удовлетворённо кивает; его рукопожатие крепкое и приятное. Итэр с неподдельным интересом рассматривает своего нового знакомца: отмечает членскую пластиковую карту, висящую на шее, — та лицевой стороной обращена к хлопковой рубашке. Тому обильное внимание только льстит. Руки Венти проскальзывают в карманы лазоревых хлопковых брюк, — Итэр отмечает тонкость пальцев и серебристое кольцо на среднем.       — Она неслабо тебя покусала. — Юноша нараспев тянет гласные, смотрит за спину Итэра, глазами находит злополучный лист календаря. — Не принимай всё за чистую монету. Асмодей постоянно утрирует, времени достаточно.       Руки поэта скользят, аккуратно берут итэровские запястья, ладони поворачивают наверх. Венти скрупулёзно осматривает каждую ссадину, его пальцы невесомо оглаживают пластыри. Итэр нерешительно замирает: столько тёплой ласки безвозмездно ему дарила только сестра. Ему кажется, тот способен впитывать боль: собственные руки уже не трясутся, щиплющие ранки под плотным марлевым слоем расслабляются — Венти, и правда, как кот.       — Это больно. — Тихо говорит он, отпуская чужие ладони, отступает к окну. — Жёсткие струны тебе ни к чему.       Итэр молчит; Венти расслабленно улыбается, расценивая это по-своему, на светлой коже лица расцветают небольшие ямочки. Он щурит глаза на полуденный свет, козырьком прикладывает ладошку ко лбу и сквозь оконное стекло смотрит вниз. Солнечные зайчики искрами играют на перстне. Итэр присматривается: у того выемка в виде соцветия лилии. В районе, где он живёт, их называют сесилии.       — Я не понаслышке знаю, как трудно бывает подняться.       Внизу на улице шумит оживлённая магистраль, сигналят скоростные автомобили, пищат светофоры. Итэр согласно кивает; ему кажется, что Венти его понимает. Гитарист на груди скрещивает руки, пожимает плечами, признаёт довольно скромно:       — Лифта мне не видать, но лестница… — он берёт паузу, по крупицам собирая мысли воедино. — Сколько бы пролётов в ней не было, я должен подняться на самую вершину.       Венти слушает молча, взглядом отлавливает парящую по ту сторону стекла птицу. Пернатая машет крылом, вздымается к небу. Он разворачивается к своему собеседнику, во взгляде изумрудов плещется одобрение. Отходит от тонкого стекла, опускает ладонь на итэровское плечо. Венти тянет губы в улыбке, пальцем тыкает в чужую членскую карту:       — Да, слава в прихотях вольна. Как огненный язык, она по избранным главам летает, с одной сегодня исчезает и на другой уже видна.       Молодой поэт проходит вперед, легонько хлопнув Итэра по спине, и у самого выхода останавливается. Голову набок склоняет и машет рукой. Итэр смотрит на него с любопытством, словно рассматривая необычайной красоты экспонат: в том чувствуется сила, и вовсе нет самодовольства. Венти словно античный творец — столь простой, но одновременно такой же далёкий. Тому удалось его успокоить, воодушевить, словно общение с опустелыми юнцами для него — обыденность и простота. Пшеничного цвета коса скользит по сгибу локтя, Итэр в прощальном жесте приподнимает руку, с благодарной улыбкой кивает.       Венти выглядит довольным: его лицо светлеет. И, будь он котом, наверняка махнул бы хвостом.       — Думается мне, мы поладим.       И пружинисто юркает за дверь, оставляет музыканта наедине с самим собой.       Их короткий разговор Итэр вспоминает весь оставшийся день: когда выходит из здания компании, пока едет в полупустом автобусе, слушая плывущую по салону песнь дорожного радио, когда лифт поднимает его на нужный этаж — даже когда его ключ щёлкает в замочной скважине их сестрой небольшой квартиры.       Дом встречает его спокойной тишиной. Итэр кидает взгляд на наручные часы и заключает, что Люмин ещё не успела вернуться с занятий. Он умиротворённо вздыхает, в узком коридоре сбрасывает футляр, приставляя его к стенке, и топчется по ламинату в поисках домашних тапок. Юноша как слепой котёнок мечется по мало освещённому помещению, пока не налетает на свою же гитару и, споткнувшись, не наступает на искомую вещь. Махровые тапочки, изображающие милых тигрят, приятно греют босые ступни. Итэр лучисто улыбается — их ему подарила сестра на прошлое Рождество. Сам он в тот вечер припрятал для неё вязаные носки с рисунком цыплят: дарить нечто умилительное для них было чем-то вроде традиции. Так в их квартире появилось множество миниатюрных игрушек, всевозможных пледов и тех же тапок: зачем на двоих целых шесть пар — до сих пор остаётся секретом.       Итэр аккуратно сдвигает свои кроссовки к гардеробу; там висит их с сестрой верхняя одежда. Второпях собираясь, он пару раз выходил на улицу в её ветровке. Музыкант издаёт мягких смешок, прикрывая улыбку ладошкой: вспоминает, как в тот странный вечер каждый прохожий посчитал своим долгом посмотреть на него как на дурачка. Однако и сама Люмин так нередко промахивалась. Правда, ей за красивые глазки всё сходит с рук. Он притормаживает возле большого зеркала в деревянной раме, носочками утыкается в его ножки. Оно вырезано по подобию ветвящихся виноградных лоз; стягивает тугую резинку с волос. С губ срывается стон наслаждения. Коса расплетается, и Итэр легонько массирует кожу головы кончиками пальцев. Напряжение медленно утихает. Пшеничные локоны волнистой лавиной струятся по плечам и спине. Он думает, что стоит снова одолжить у Люмин какую-нибудь маску и кондиционер. Сестра очень любит возиться с его волосами: осторожно прочёсывать их своим гребешком и стучать по итэровской макушке, когда тот порывался подняться, промывать их всевозможными бальзамами. У Итэра голова шла кругом от бесчисленных баночек в их общей ванной. Ему вовсе не нужно было посещать парикмахерские салоны: в руках Люмин любое орудие пыток превращалось в инструмент для искусства. После их совместных косметических вечеров Итэр всегда пах пряной клубникой и терпкой корицей.       Он проходит мимо комода в конце коридора, на ходу подхватывает сестринский крем для рук. По пути закидывает тюбик в маленькую корзиночку, видневшуюся сквозь не до конца закрытую дверь ванной комнаты, и входит в светлую кухню. Здесь много цветов и разных растений, керамические горшки стоят то тут, то там — на небольшой барной стойке, на длинном подоконнике так, что окна скоро вовсе станет не видно, в большом вазоне в дальнем углу. Итэр подхватывает накануне наполненный распылитель и деликатно опрыскивает раскидистые листья диффенбахии, небольшим облачком влаги одаривает стоящую на обеденном столе мюленбекию. Её стройные веточки тянутся вниз, ветвятся вокруг округлой ножки. Юноша включает электрический чайник, достаёт из серванта большую белую кружку. На ней изображён маленький утёнок в цветочном кругу, и Итэр спохватывается — не ту взял. Достаёт свою, ту, что с принтом в виде кошачьих лапок, и закатывает глаза: какая разница, если их с сестрой вещи ежедневно совершают святое паломничество? Но Люмин та ещё собственница, пока не предложит что-то сама.       На керамическое дно опускается чайный пакетик. Парень носом тянет воздух, вкушая терпкий цейлонский аромат, довольно прикрывает глаза — того гляди, замурчит. Чайник пищит, электрическая подставка автоматически выключается. Кипяток наполняет кружку до краёв, над толстыми боками клубится облачко пара. Итэр наблюдает, как прозрачная вода постепенно темнеет, опускает внутрь три кубика сахара. Терпеливо размешивает и проходит в гостиную. На ворсистом сером ковре повсюду маленькие подушки, они усыпали комнату как поле прошедшего боя. Об одну из них юноша почти запинается, на одной ноге балансирует, едва не проливая горячий чай на себя и светлый ковёр. Присаживается на двухместный диван и откидывает усталую голову на плюшевую спинку. Белый натяжной потолок над ним покачивается; Итэр жмурится, отставляя кружку на широкий деревянный подлокотник. Увидь это Люмин, наверняка бы дала ему оплеуху: в прошлый раз именно ей пришлось отстирывать обивку дивана. На электронном дисплее настенных часов ему подмигивает время обеда. Нервный с самого рассвета, Итэр до сих пор воротил нос от еды.       Он дёргается, когда негромко хлопает входная дверь. Юноша холодными пальцами обхватывает тёплые бока кружки, — контраст приятным резонансом поднимает мурашки, — голову поднимает и откидывается глубже. Люмин наверняка снова решила подкрасться к нему со спины. Итэр кривит губы в улыбке, мельтешит и принимает самую непринуждённую позу, на которую только способен. В коридоре слышно тихое шуршание, осторожные шажки почти не заметны, половицы под ней почти не скрипят. Парень удивлённо вскидывает брови: вот хитрюга — стянула капроновые следки, да и тапки стороной обошла, так тихо ступает. Итэр сцеживает смешок: как котёнок, ей богу. На его плечи стремительно опускаются маленькие ладошки, Люмин с звонким «Бу!» перегибается через спинку дивана и виснет на брате. Юноша притворно вздрагивает и руку к сердцу прикладывает, нарочито громко воздух глотает. Сестра как ребёнок смеётся, её голос заливистым колокольчиком бьётся. Девушка клонится сильнее вперёд и обнимает его со спины. От Люмин пахнет солнцем и улицей, и Итэр думает, что она снова предпочла пешую прогулку рейсовому транспорту. Он тянет сестру за руку ближе, та огибает диван и грузно плюхается рядом, обивка чуть слышно скрипит. Сразу закидывает ноги ему на колени, чуточку ёрзает и голову кладёт на плечо. Её короткие светлые волосы щекочут Итэру лицо; он подвигается ближе, подбородок свой устраивает на сестринской макушке.       — Что на занятиях?       — Как собеседование?       Оба смеются, когда говорят в унисон. Люмин кончиками пальцев стирает проступившие от радости слёзки, тихо хихикает, а Итэр наконец доигрался — на белой футболке расплывается пятно от подостывшего чая. Сестра взрывается хохотом и спрыгивает с дивана. Подхватывает с недалёкого кресла худи персикового цвета, кидает не смотря. Его парень ловит лицом, слышит ещё пущий девичий смех и глаза к потолку возводит. Но вовсе не злится. Быстренько переодевается, пока Люмин его кружку подхватывает, а когда оборачивается, чтобы забрать — та наполовину пуста. Виновница преступления непонимающе хмурит брови, уголок губы дрожит, словно дамбу скоро снова прорвёт.       — Ну, хватит, Люмин. — Обиженно тянет Итэр, а улыбающиеся глаза говорят много больше. — Давай в кухню, пока снова здесь всё не разнесли.       Сестра кивает. Вины, впрочем, не испытывает; она щёлкает парня по веснушчатому носу и норкой юркает в арочный проход. Итэр слышит, как открывается дверь: переоденется и подойдёт. Он улыбается, кружку в руках потряхивает — в той водоворот из оставшегося чая, — и в кухню идёт. Снова включает чайник и достаёт сестринскую чашку. Люмин вольности не любит: за неверный выбор чая и голову откусит. Юноша садится на один из трёх стульев, когда в комнату влетает сестра. Та стремительной фурией подрывается к кухонному шкафчику, — босые ноги шлёпают по бежевому паркету, — выуживает из его закромов пакетик с вербеной и ромашкой, замешивает всё в своей кружке и заливает подогретой в чайнике водой. Сахар не кладёт.       Люмин садится напротив, руки греет о чашку и смотрит на брата глазами большими-большими, как у лани. На голове у неё птичье гнездо; Итэр тянется через стол и бегло поправляет светлые прядки — волосы у сестры на тон-другой светлее, холоднее и отливают платиной. И веснушек нет: чистая белая кожа, только крапинки золотые в добрых карих глазах.       Она собирает непослушную чёлку, подкалывает крупной заколкой — на той две лилии ручной работы, их тканевые лепестки ловят солнечных зайчиков. Над этой фурнитурой они вместе когда-то корпели много часов. Люмин делает глоток, от крепкости морщится, выжидающе смотрит на парня.       Итэр словно только теперь явственно осознал:       — Меня взяли на стажировку.       И он улыбается ярко-ярко. Сестра радостно хлопает в ладоши, к столу пригибается, будто кошка, когда тянется, рукой взъерошивает Итэру волосы. На тех теперь статическим электричеством накалился пушок. Итэр смеётся, отбивается мягко — так, без особого сопротивления. Угомонившаяся Люмин длинные передние прядки за уши заводит; справа светится-мигает компактный аппарат. Юноша делает мысленную заметку, что пора бы его зарядить, сама Люмин нередко об этом забывает.       — Я говорила, у тебя всё получится! — дуется она, юркими пальчиками рассыпчатое печенье из миски цепляет. — Ты ещё отпирался.       Итэр давит добродушный смешок: сестра права, как всегда. В животе урчит проголодавшийся кит; его уши краснеют под тихий сестринский смех. Люмин пододвигает миску с песочными печениями ближе к нему. Джем на тех пахнет спелой малиной. Желудок мурчит довольным львом.       — Асмодей действительно такая, как о ней говорят?       Парень поднимает взгляд, то ли согласно, то ли наоборот пожимает плечами. Сестра понятливо кивает, своё печенье надкусывая. Об основательнице Селестия Интертеймент много разных слухов ходит, и что из тех правда — мало кто знает.       — Кроме неё в комиссии было ещё двое. Третьего, правда, раньше не видел. Венти зовут.       Глаза Люмин широко раскрываются, она рассыпчатым тестом давится, ладошкой бьёт по груди. Итэр спохватывается и почти вскакивает; сестра взмахом руки его останавливает. Прокашливается под аккомпанемент недоумённо-напуганного взгляда и, отдышавшись, объясняет:       — Он автор-песенник. Хотя и пару синглов на лире и скрипке выпускал. — И, погодя, добавляет: «На дебюте он был нашим ровесником».       Итэр задумчиво припоминает: у Венти длинные музыкальные пальцы — грех, если он не развивал этот свой козырь. Модельная мягкая внешность того отлично играла свою роль: определить правильный возраст тогда не удалось — казавшийся младше, Венти вышел старше. Юноша описывает свою встречу с ним; девушка сдавленно пищит на моменте, когда её брат вспоминает те стихи. Он спрашивает, популярен ли его новый знакомый.       — Кажется, год назад Венти перестал появляться на публике. Поговаривали даже, он бросил музыку. Сейчас весь этот шум поутих. — Люмин подставляет руку под подбородок, светлые волосы белым золотом струятся по запястью. — Может, всё это время он собирал группу? Мне кажется это логичным.       Итэр неуверенно кивает: в Селестии подводных камней больше, чем в болоте. Он расправляет плечи, под сестринской энергией расслабляясь, чай допивает залпом. Асмодей сказала не соваться в это раньше времени, Дайнслейф то лишний раз повторил. Хорошо: юноша не собирается ворошить осиное гнездо раньше времени. Ему достаточно даже такого маленького согласия, ведь стажировка в этой компании — уже достижение.       Юноша надкусывает круглую печенюшку, у той джем со вкусом лесной земляники, и смотрит на Люмин:       — А как прошли твои занятия?       Сестра довольно приподнимает уголки губ. Сколько бы он не спрашивал, она всегда была рада рассказать о произошедшем и поделиться новыми знаниями. Через Люмин парень узнавал много полезного и интересного. Сейчас её руки поднимаются над прозрачной поверхностью стола и начинают жестикулировать соответственно произносимым словам — привычка, выведенная на этих самых занятиях для слабослышащих.       В первый раз Итэр пришёл в тот центр развития вместе с сестрой: обычно уверенная в себе и своих силах Люмин нервничала и сильно стеснялась своего недуга. Ведущая у её группы преподавательница оказалась на редкость мягкой и понимающей женщиной — в тот день и всю последующую неделю Итэру было позволено ходить на занятия вместе с сестрой, пока она не привыкнет. В группе с первых часов воцарилась уютная атмосфера: кто-то приносил с собой домашнюю выпечку, кто-то — книжки и кроссворды. В такие дни группа устраивала игру, в которой нужно было мимикой или жестами показать нужное слово или сюжет.       Люмин считала этот приобретённый навык полезным: когда её слуховой аппарат разряжался, ей приходилось лишний раз говорить тише, жестами подтверждать невнятные слова. Не слышащая собственный голос, она беспокоилась и кого-нибудь просто потревожить — а вдруг заговорит слишком громко?       — Сегодня у нас в группе начался курс амсленга. Дальше «привет» и «пока» мы не зашли, но ты только посмотри!       Люмин отодвигается на стуле, тот подпрыгивает с её помощью, и теперь девушку видно по пояс. Она опускает руки на уровень талии ладошками к телу и работает ими круговыми движениями, словно загребает воздух к себе. Итэр невольно сравнивает это с движением крыльев колибри: такие же маленькие по своей амплитуде, такие же быстрые. Сестра наверняка на радостях мельтешит. Она прекращает вращение, смотрит на парня; Итэр внимательно за ней следит, взгляд скользит от ясного лица к щупленьким рукам. Год назад Люмин очень сильно сбросила в весе и до сих возвращала нужный ей вес.       — Это было приветствие. А вот это — «до свидания».       И она приподнимает одну руку в локте так, чтобы кисть была на уровне лица, и пару раз двигает ею вверх-вниз, пока другая безвольно висит. Её глаза светятся счастьем как у ребёнка в большом игрушечном отделе. В раннем детстве сестра никогда не просила игрушек. Итэр наблюдает её действия с вселенским сосредоточением, поощряет улыбкой. Люмин двигается обратно к столу, руки кладёт на стеклянную столешницу и делает глоток своего чая.       — Если честно, я подумываю взять еще три часа занятий в неделю. У меня всё равно полно свободного времени. — Говорит она, отодвигая опустевшую пузатую кружку к середине стола.       Итэр смотрит на лёгкие чайные разводы на её бортиках, кивает:       — Конечно, это твоё желание. Только не бери позднее время. Или я просто буду забирать тебя после занятий.       Сестра наигранно дуется-морщится, но тут же растягивает губы в понимающей улыбке. Итэр всегда за неё волнуется, хотя это именно Люмин зачастую вытаскивала их из самых разных передряг, будь то в школьные годы или после. Его сестра выглядит как безобидный цыплёнок, пока её не разозлишь: превращается в древнюю бестию, глаза метают холодные молнии.       Немного пораздумав, Люмин кивает, соглашаясь с его словами. Миска между ними наполовину пуста; на столешнице разбросаны мелкие крошки. Итэр поднимается с места, стул задвигает, полотенце подхватывает. На том вышивка с котятами и клубками пряжи. Сестра его перехватывает, брату передаёт опустелые кружки. Сама сметает ненужное со стола, пока юноша промывает посуду под сильным напором тёплой воды.       Итэр тягуче зевает, ладошкой прикрывается. Люмин несильно его в спину толкает, руки у неё тёплые-тёплые:       — Отдохни. Ты же плохо спал ночью, — голос сестры полон заботы.       Она пару раз похлопывает его по лопатке, и парень сдаётся. К сестре наклоняется, по-медвежьи обнимает; в своих волосах чувствует девичьи тонкие пальчики, те мягко массируют кожу тяжёлой головы. Итэр давит очередной зевок, отстраняется. Разморённый, он упускает момент, когда его дёрнули за опущенный нос. Люмин губы кривит в усмешке, и юноша соглашается — так уж и быть, пусть будет ничья. Он обещает заглянуть к ней на вечерний огонёк, сестринские глаза азартно горят. Девушка как птичка резво кивает, обещает заказать доставку суши. Итэр моргает, сонный разум удивительно быстро смекает: последняя коробка вкуснейших роллов «Народного выбора» наверняка снова отойдёт к нему — больше килограмма в сестру никогда не влезало. Запоздалая улыбка трогает уголки его губ: Сян Лин и Мао только на них одних уже обогатиться должны.       Как-то раз в старшей школе близнецы экскурсией выезжали в один из старейших районов Тейвата — Ли Юэ. Итэр помнит, как заворожённо смотрел в автобусное окно, рассматривая сверкающую в полуденных лучах знаменитую Золотую палату. Позолотой облицованные уголки крыши многоярусной пагоды высились где-то под пушистыми облаками, и юноша вынужден был до хруста голову вверх задирать. А рот его изумлённо приоткрывался.       Выпущенные на прогулку по торговой площади ученики метались от прилавка к прилавку, будто потерявшиеся ягнята. Люмин тогда ещё глаза показательно закатила, плечами пожала, брата за руку цап и вперёд — подальше от торгов и галдящей толпы. Потерявшиеся почти в самом начале блужданий, они чудом вышли на улочку с яркими фасадами. Тогда-то их и поймала Сян Лин. Рыщущая в поисках новых лиц, она подобно акуле появилась из-под вывески горящих китайских фонарей, близнецов под локти словила и давай расспрашивать, кто да откуда. Итэр в тот момент так растерялся, что опомнился только за чистым ресторанным столом с брошюрой-меню цвета киновари в руках и так сильно чихнувший, что мельтешащий рядышком Мао подпрыгнул. По всеобщему согласию заоблачный перчик ему решили не добавлять.       Сейчас, открывая дверь в свою комнату, парень заходится тихим смехом: знали бы Ордо Фавониус, на что идёт их финансовая поддержка — давно бы оборвали канал. Фонд детской поддержки при их организации взялся за близнецов настолько давно, они с сестрой в те времена ещё пешком ходили под стол. Итэр ставит мысленное напоминание: посетить семью Гуннхильдр. В прошлом месяце в гостях у действующего магистра Джинн была Люмин — приболевший в те дни Итэр не хотел выносить родные бациллы даже за пределы собственной комнаты, порыкивая даже на подходящую слишком близко сестру.       Итэр тапки возле закрытой за собой двери оставляет, глубже ступает в свой малый чертог. С противоположной стены на него прыгает солнечный луч; зенитное солнце смотрит прямо в большое окно. Юношеские руки тянут карамельного цвета шторы блэкаут, и в комнате воцаряется приятный глазам полумрак. Итэр заходит за высокую полку из белого дерева, — та словно делит пополам его спальню, — и садится на аккуратно заправленную утром кровать. Сквозь немалочисленные стопки книг, фотографии и мягкие игрушки дверь вовсе не видно. Внизу, рядом полкой, стоит большой керамический вазон. На том аккуратными мазками в карикатурно мультяшной стилистике близнецы оставили свои портреты; над широкими боками выше тянутся веточки цветущего комнатного жасмина. Лёгкий и приятный аромат прозрачным шлейфом обволакивает всю комнату. На светлом одеяле высится горка из четырёх декоративных подушек, а чуть дальше, на другой стороне одноместной постели, — ещё две пуховые и большие. Неспокойно спящий, Итэр обычно сбрасывает свои антистресс-игрушки, и, тихонько шуршащие, те обнаруживаются на холодном полу. Парень опускает руку на одну из них, ту извилисто длинную, что в виде дракона Хаку из «Унесённых призраками», и большим пальцем поглаживает по улыбающейся мордочке. Игрушка под тяжестью человеческих рук глухо пищит, в ней с песочной тягучестью циркулирует наполнитель. В детские годы этот мультик был для него одним из любимых: Итэр помнит, какие войны они устраивали с сестрой перед телевизором, воображая себя маленькой Тихиро и её богоподобным защитником. Роль потерянной в мире духов девочки всегда отыгрывал, почему-то, именно он. Возле дракончика навзничь валяется Пикачу; две другие подушки наполовину прикрыты тяжёлым одеялом. Юноша голову в потолок поднимает и назад кренится, пока вовсе не падает; пружинит пару раз на упругом матрасе и в стороны руки раскидывает. Хлоп: Итэр сбил с прикроватной стойки свой ночник. Парень замирает, прислушивается: маленькая лампа скатывается с поверхности тумбы, звук её падения утопает в изоляции пушистого ворса кремового ковра. На белом, — хотя сейчас, из-за завешанных штор, скорее сумеречно сером, — потолке вспыхивают мириады крошечных звёзд. Лиловые, белоснежно яркие сверхновые, алые гиганты, зеленоватые туманности — они отбрасывают танцующие блики повсюду, и итэровские губы растягиваются в счастливой улыбке.       Этот ночник был подарен ему Моной, когда в Ордо Фавониус впервые услышали о его проблемах со сном. Случайно брошенная в разговоре фраза Люмин очень сильно огорошила весь исследовательский отдел: взять хотя бы Мону Мегистус — занимающаяся астрономией, она преподнесла близнецам на их шестнадцатый день рождения уйму даров. С тех пор в комнате у сестры выделен небольшой сервант для всевозможных астрологических штучек. Иногда, когда Мона захаживает к ним в гости, устраивается вечер гороскопов и гаданий по звёздам. В такие вечера юноша абсолютно не понимает, почему Марс в Овне — это так плохо. И что вообще значит Рак в третьем доме? Что соседи завели себе нового питомца? Странные же у них вкусы.       Итэр заворожённо следит за хороводом мерцающих созвездий, из динамика ночника доносятся звуки далёкого космоса. Юношеские глаза медленно смыкаются, светлые брови сходятся у переносицы: сейчас, оставшись наедине с самим собой, он только начинает задумываться о своей будущей стажировке. Итэр подавляет зевок, нос смешно морщит: «Люмин назовёт меня трусом, если остановлюсь в самом начале». Звёздный свет затухает, и он наконец проваливается в сон.       Ему показалось, что глаза прикрылись всего на мгновение, но, когда те степенно открываются, — на электронных наручных часах время близится к глубокому вечеру. Проспавший почти весь светлый день, юноша чувствует себя не то чтобы лимоном, таким же кислым, сколько невероятно разбитым: вечерний сон всегда неблагоприятно сказывался на нём, вызывая лёгкое головокружение. Растрёпанный словно лев после схватки, Итэр тянется по-кошачьи, до ритмичного хруста в костях. Переворачивается на бок и только после встаёт. В комнате непроглядный мрак как в кошмаре: того гляди кто-нибудь выскочит из темноты. Только помигивают огоньки подключённой к сети техники. Листья жасмина кажутся потусторонними лапами, игрушки на книжной полке напоминают маленьких бесят — остаётся только гадать, в какой же момент разрядилась батарейка в его персональном карманном космосе. Юноша на память проходит немного вперёд, руками упирается в письменный стол, ладонями по нему шарит, и спальню озаряет облако света. Настольная лампа освещает не всё, но и этого вполне хватает: Итэр с пола поднимает вновь упавшего плюшевого Тэйлза Прауэра, любовно на место укладывает, ночник ставит обратно, обещая себе не забыть новые батарейки завтра купить.       Музыкант приоткрывает дверь в коридор, в воздухе витает запах свежей выпечки и цыплёнка в медовом соусе. Он довольно улыбается, осознавая, что снова пропустил свою очередь готовить, — у сестры всё равно лучше получается, как-то по-особенному. Телефон из заднего кармана джинсов достаёт, удивляется, как тот пережил его сон. Несложную графическую блокировку снимает, уведомление на слайдере проверяет. И гаджет свой едва с громким писком не роняет — такие звуки издают загнанные в тупик кролики.       Итэр глаза свои шире распахивает, те словно блюдца, и сна в них уже нет ни на йоту. Со светлого интерфейса инстаграма на него взирает любопытное лицо нового знакомца: в вязанной шапке-лягушке, в стороны цветные косички торчат, ехидно улыбаясь, будто пьян, паренёк подмигивает в чей-то объектив.

BARBATOS ✩ подписался на ваши обновления