Реквием по мечте

      Итэр отчасти расстроен: такой знаменательный праздник, а он прозябает дома у Вена, в плед обёрнутый, словно слепой котёнок, и шмыгает носом — носить шапку на роду ему не написано. Старший мельтешит в кухне как матушка, разводит в пузатой цветастой кружке согревающую микстуру и под нос лепечет ругательные слова. Не на своего подопечного, нет — на разбушевавшуюся в праздничное преддверие погоду. Та днями выла голодной метелью, в лицо хлестала вьюжным ветром и сухим снегом, и, пока каждый в группе утеплялся как мог, со стороны походя на аборигена в мехах, Итэр бахвалился неприкаянно, важно куртку расстёгивая. «Угу, добахвалился», — хмыкает он и тут же гулко чихает, в горле першит. В голове у него словно разбилась фаза фарфора, в висках стучит дикий крови набат, и юноша умирающей птицей набок кренится, стенает, пока не падает на Каэдэхары плечо. Барабанщик придвигается ближе, ютится как ласка в зимовке, шуршит его багряного цвета хаори, рукой прижимает больного теснее к себе; Итэр через рот выдыхает очень довольно, вошкается будто в гнезде — тепло. Видит кто свыше, не так он себе представлял Рождество.       Дверь дома отворяется быстро и громко, словно по душу его явился сам Крампус. Шаги чьи-то вовсе не тихие, бухают злобно — по спине Итэра крадётся непрошенный холодок. Он сглатывает невольно, гнездится дальше, за спину Казухи силясь попасть. Тот, куница, смеётся пофыркивая, встаёт и ретируется куда-то в темноту коридора. По шорохам понимает, что к Вену в кухню; вдогонку Итэр шипит голосом севшим: «Предатель!»       В дверном проёме Сяо оказывается, с дороги весь взмыленный, словно хищной птицей летел с другого конца света. Тот дышит шумно и глубоко, грудь его вздымается мерно и напряжённо; на ходу он с плеч стягивает свою чёрную куртку — та теряется по пути на полу с подогревом. Итэр так и замер, как мангуст, гипнотизируемый змеем, глядит на него во все слезящиеся глаза. Из него вырывается лёгкий смешок, больше встревоженный, когда Сяо на корточки перед ним опускается, смотрит в самую душу с прищуром своим. И Итэр сдаётся. Охает, когда его в охапку сильные руки сгребают, сквозь насморк он чует громкий аромат крепкого кофе. На голову ему опускается мягкое нечто, плюшевое такое — жамкай и жамкай. Сяо фыркает добродушно, принесённую шапку натягивая на своего ненаглядного. Та плетения крупного, яркая красная, словно праздника мановение. Возмущаться подарку Итэр не хочет, как бы нелюбимы были им шапки, но Сяо перечить равно себя покалечить. Он шмыгает носом и ойкает, когда электрогитарист наклоняется ближе; дыхание их мешается воедино, создавая им собственный микс. Заболевший силится взбунтоваться, мол, заразит, но Сяо в лёгкой улыбке губы растягивает и быстренько чмокает его в нос, прерывая негодования поток — Итэр тает, словно мороженое.       — Только попробуй её не носить, — шепчет Сяо где-то над ухом, и юноша, приятными мурашками сотрясаемый, в ответ почти что мурчит.       Итэр пальчиками зарывается ему в свитер, ластится под мягкую ткань, почти пересаживается на чужие колени.       — А иначе? — с хитрецой интересуется он, лисьего хвоста не хватает.       Сяо уютно смеётся на то, тихо-тихо, интимно почти, то будто пение в Сочельник святых. Нос к носу к нему прижимается, втягивает Итэра в очередной поцелуй:       — Иначе злой-презлой Крампус заберёт тебя с собой.       На подаренной шапке чьей-то старательной рукой вышиты были гроздья вечнозеленой омелы.